-- Молчи, не то всю руку отрежу! -- прикрикнул Пирогов.
Солдат перестал барахтаться, но отрывисто вопил:
-- Ваше благородие! Явите божескую милость! Заставьте Бога молить!
Но операция была уже кончена, и фельдшер начал перевязывать.
-- Это что за чудак-оператор? -- спросил офицер.
-- Как! Вы Николая Ивановича не знаете? -- спросил фельдшер, с некоторым сожалением взглянув на офицера.
"Дай Бог и не знать!" -- мелькнуло в уме у дежурного офицера, но из любопытства он стал искать знаменитого оператора, чтобы еще раз взглянуть на него. Пирогов уже ушел в другую комнату, где кипели самовары и сновали сестры милосердия в белых капюшонах, а также солдаты, фельдшера. Здесь же была княгиня, умолявшая одну из сестер дать графу Татищеву поскорее хоть стакан чаю, так как раненого мучила жажда.
Дежурный офицер наткнулся на носилки, в которых несли неопределенную массу, издававшую едва внятный, изнемогающий стон. Заглянув поближе, он увидел окровавленные кишки вперемешку с кусками одежды пластуна и еще какую-то кровавую массу вместо головы.
-- Этого в Гущин дом! -- решил, махнув рукою, попавшийся тут же дежурный врач. -- Нечего было и носить сюда! [492]
Офицер знал, что в дом Гущина несут лишь безнадежных. Только что пронесли эти носилки, как внесли другие и, сняв с них раненого, положили его на кровать подле той, где лежал граф Татищев.