Настала пятница -- двадцать седьмое августа.
С утра началась адская канонада, но часам к одиннадцати стала ослабевать. В неприятельских траншеях было заметно движение войск, но на бастионах уже привыкли к этому и не обратили особенного внимания.
Орудийная прислуга расположилась отдохнуть и пообедать.
Николай Глебов, оправившийся от ран, находился на Малаховом кургане; старший брат его Алексей -- на [530] втором бастионе, а лейтенант Лихачев -- на четвертом.
Несмотря на ужасы бомбардировки, Николай Глебов был в самом веселом расположении духа. Он любил, и его любили. Он уже сделал предложение хорошенькой сестре милосердия, дал себе клятву раз навсегда отказаться от прежней безобразной жизни и по окончании военного времени стать хорошим мужем и семьянином. Это было тем более достижимо, что он получил ее полное согласие быть подругой его жизни. При таких видах на будущее никакая бомбардировка не страшна. Лишь бы она, бедненькая, не заболела от чрезмерной работы в госпиталях! Глебов решил даже с согласия своей невесты, что, когда бомбардировка наконец прекратится, они обвенчаются тут же, в Севастополе, по примеру точно такой же свадьбы одного офицера с сестрою милосердия, бывшей в июле.
Когда бомбардировка стихла, Глебов, держа между двумя пальцами папиросу, весело и бодро подошел к очередному начальнику так называемой штурмовой батареи. Это был молодой безусый прапорщик -- в то время прапорщики часто заменяли высших офицеров.
-- Вот бы хорошо в такое затишье пробраться восвояси, -- сказал прапорщик.
-- А что?
-- Да жду на смену товарища, не приходит, не знаю почему.
-- А какой дьявольский ветер, -- заметил Глебов. -- Хорошо, что дует не в лицо, а в спину. Неприятелю, должно быть, не очень вкусно от такой пыли. Даже холодно становится! Ведь как продувает! Боюсь простудиться.