Переводчик передал эти слова Трошю; тот улыбнулся и велел передать в свою очередь на словах содержание бумаги, гласившей, что союзники намерены сделать в Евпатории высадку не позже как через час и просят жителей не беспокоиться, так как честью Франции ручается за неприкосновенность имущества всех мирных граждан.
-- Высадке я воспрепятствовать, кажется, не могу, -- прошептал майор на ухо исправнику. -- Как по-вашему, батенька?
Исправник, прежде храбрившийся больше всех, немного струсил, но не из боязни врага, а из страха ответственности перед начальством, хотя ему был подчинен не город, а уезд.
-- Да вы настаивайте насчет карантина, может быть, хоть этим время протянем.
Майор был один из тех мирных военных людей, которым во всю жизнь свою ни разу не приходилось встречаться с неприятелем, исключая черкесов -- он раньше служил на Кавказе. "Но черкесы разбойники, -- думал он, -- а как быть с этими, по-видимому, столь любезными неприятелями?" Он положительно не знал, как вести себя, и помнил только, что надо соблюдать карантинные правила.
-- Высадке я, конечно, помешать не могу, -- сказал [126] майор, -- но все ваши солдаты, офицеры и даже генералы обязаны выдержать семидневный карантин.
Узнав от переводчика содержание этих слов, Трошю расхохотался, чем немало обидел майора.
-- Да знаете ли вы, -- воскликнул хвастливый француз, -- что через семь дней вся наша семидесятитысячная армия будет в вашем Севастополе?! Что же, губернатор, если мы не примем ваших условий?
-- Тогда я не дозволю вам высадки, -- твердо сказал майор, ни на минуту не задумываясь над вопросом, могут ли двести человек его слабосильной команды удержать семидесятитысячную армию. Майор помнил только свой служебный долг и приказ начальства и больше ничего не хотел знать.
-- А если мы все-таки высадимся? -- спросил Трошю.