Л.Н. Андреев высказал недавно сотруднику "Новой Руси" свое мнение о русских критиках.
"У нас нет настоящих литературных критиков, -- жаловался он; -- все они с большими недостатками". К.И. Чуковский обладает смелостью суждений, оригинальностью мыслей, но критик он "не глубокий". А. Измайлов хорош для "бытовиков", но Л.Н. Андреева он не понимает. Антон Крайний -- не критикует, а ругается.
Остаются только Розанов и Мережковский. Их авторитет Л. Н. Андреев признает, но проку в них все-таки нет. "Мережковский критикой мало занимается, а если и пишет критическую статью, так с заранее обдуманным намерением в этой статье высказать свои новые взгляды о Боге или Антихристе, он субъективен... А Розанов еще не дошел до Чехова, а когда дойдет до нас, Бог знает. Вообще эти два критика меньше чем Достоевского, Лермонтова, не берут под свое перо".
Мне кажется, Л.Н. Андреев прав. Действительно у нас нет критики. К числу бесконечных кризисов, переживаемых Россией -- надо прибавить новый: кризис критики.
Причины тому самые разнообразные и отнюдь не случайные.
Никогда, кажется, беллетристика не имела у нас такого внешнего успеха, как теперь. На книжном рынке царят беллетристы. Минуя толстые журналы, минуя редакторскую оценку, беллетристы вошли в непосредственное сношение с читателем, стали отдавать свои произведения исключительно на суд широкой публики. Критика потеряла всякое значение для читателя и писателя. Она плетется за книжными событиями, и лишь вяло отмечает успех одного, неуспех другого. Литературных группировок, партий с вожаками -- в русской литературе более не существует. В ней царит полный хаос, который одни называют добрым, другие злым. Литераторы поразительно одиноки. "Ты царь, живи один", -- и они живут одни, кто в Гатчине, кто в Райволе, кто в Крыму, и каждый пишет много, очень много, и каждый печатается в Альманахе, за свой страх и риск, не нуждаясь ни в какой литературной "рекомендации". Кажется, один Арцыбашев стоит во главе какой-то литературной группы. Но группа эта к литературе имеет очень отдаленное отношение. Многие даже не знают, что г-да Олигер, Грин, Яков Годин и др. -- литераторы. У журналов нет ни литераторов, ни критиков. "Русское Богатство" единственный, кажется, журнал, который неизменно сохранил свое общественное влияние, но и он не выставил ни одного критика, который мог бы заменить Н.К. Михайловского. Недавно в Петербургском литературном Обществе, на реферате С.А. Венгерова, один видный сотрудник "Русского Богатства" высказал такое незнакомство с современной литературой, что даже заведомые враги ее удивились и взяли ее под свою защиту. Литературная молодежь объявила открытую войну существующим критикам, г-дам "Кранам, Горнам и Фельдам", а литераторы с именем -- просто их не замечают.
Повторяю, все это не случайно. Не случайно -- у нас есть литераторы и нет литературы, как сказал Антон Крайний. В литературных делах отражается то, что происходит в интеллигентской жизни последнего времени. Наш интеллигент перестал быть клеточкой целостного организма и превратился из клеточки в атом, который никак не может не только слиться, но даже столкнуться с другими атомами. Нет больше идейного организма, с головой, волей, сознанием. Безпастушное стадо интеллигентов мечется по пустыням русской жизни, не зная, где найти пищу, где утолить жажду. С внешней стороны интеллигенция разбита, с внутренней переживает глубокий кризис, который поважнее кризисов побочных: в театре, в литературе и т.д.
К.И. Чуковский, в своей лекции о Нате Пинкертоне, прочитанной в Петербурге и Москве, объяснил, что интеллигенция кризиса не переживает по той простой причине, что она перестала существовать. Наступило царство готтентота, владычество Пинкертона. Чуковский пессимист до конца; и, не принимая на себя ни в чем, нигде и никогда никакой ответственности, он с легким сердцем объявляет, что у нас нет интеллигенции, нет литературы, нет журналов, а есть лишь одно большое Ничего. Его лекция -- сплошное злорадство, насмешка талантливого, остроумного городского гамена. В отрицании всегда есть доля правды. Была правда и в глумлениях Чуковского, толку от этой правды только нет никакого. Нечего с ней делать. Если бы К.И. Чуковский пояснил нам, во имя чего он ругается, тогда другое дело.
С ним можно было бы спорить. А пока он положительного ничего не отстаивает, и мы не знаем, за что он борется, что ему дорого, его "памфлетизм" нас забавляет, его талантливость радует или огорчает, смотря по вкусу -- вот и все.
Между прочим, одной из характерных черт "покойной" интеллигенции К.И. Чуковский считает ее нетерпимость, ее узкое сектантство. В сектантстве была ее сила. Интеллигенция -- была моногамна. Всегда увлекалась кем-нибудь одним. Теперь не то. Она объявила себя терпимой, увлекается Брюсовым, наравне с Андреевым, Скитальцем и Блоком, а потому, в конце концов, уперлась в пресловутый девиз: "В политике -- вне партий, в литературе -- вне кружков, в искусстве -- вне направлений". Такой девиз может казаться несерьезным, карикатурным. Это все так, а тем не менее, как всякая карикатура -- он отражает нечто реальное, так же, как вечера "Северной свирели" (на них обрушился недавно поэт Блок в газете "Речь"), несмотря на весь свой комизм, связаны тонкими, но многочисленными нитями с тем "декадентством", которое теперь валяется на улице, в грязи, испошленное, захватанное. В конце концов, ведь и столь нашумевший "мистический анархизм" есть выражение все того же девиза. Он царил в "профессиональных" кружках писателей, был "литературщиной", но выведите его на улицу -- и он моментально превратится в девиз "в политике -- вне партий, в литературе -- вне кружков, в искусстве -- вне направлений". Дух отрицания царит теперь не только на улице, не только в литературных кабачках. К сожалению, он господствует и на верхах, в кабинетах культурных, архи-культурных людей. Там все благородно, солидно, научно. Ни тени внешнего хулиганства. Презрение к улице. Руки чистые, люди чистые. Там нет пошлых девизов, модных кличек, там -- царство философии, царство "имманентного субъективизма". Так, по крайней мере, определяет господствующее ныне в интеллигентских кругах философское течение г-н Иванов-Разумник. ("О смысле жизни". Федор Сологуб, Леонид Андреев, Лев Шестов. Спб. 1908 г., ц. 1 р.) Из трех названных писателей только один философ, а именно Шестов. Он, конечно, отречется от имманентного субъективизма, навязываемого ему г. Ивановым-Разумником. Но кличка не важна, и всякий мало-мальски наблюдательный человек признает, что в основе современной интеллигентской сумятицы (той сумятицы, которой посвятил в "Русском Богатстве" злую, но во многом верную статью г. Пешехонов), лежит именно философия Шестова. Немногие ее знают, немногие знакомы с книгами этого замечательного писателя, но мне кажется, что Шестов самый видный идеолог современной неразберихи, современного безволия, того мистического анархизма, который выплеснулся из литературщины в жизнь. Идеи, по выражению Достоевского, носятся в воздухе. Идея Шестова -- тот воздух, которым дышит не только литературная улица, не только литературная аристократия, но и далекие от улицы и литературной славы философствующие интеллигенты. Философский отдел такого серьезного журнала, как "Русская Мысль", пропитан идеями Шестова, которые успешно там развиваются г. Лурье и Л. Галичем, отчасти даже С. Франком и Изгоевым. Они могут доказывать, что это не так. Одни из них идеалисты, другие -- позитивисты, каждый будет отстаивать свою философскую физиономию. Но сущность их идей одна и та же: скепсис, ненависть ко всякому проповедничеству, отстаивание адогматизма, вообще парализование всякой воли и веры. Не случайно же г. Франк взял под свою защиту только что переведенную на русский язык книгу покойного Гюйо Иррелигиозность будущего (см. "Слово" No 602).