I.
Тридцать один год тому назад в воскресенье, первого июля (н. ст.), скончался в Берне М. А. Бакунин. [В переписке Бакунина, изданной Драгомановым (Женева, 1896, предисл., стр. 98) датой смерти показано шестое июля, а в петербургском издании книги Туна (изд. "Библ. для всех". СПб., 1905, стр. 166) -- первое июня. Это опечатки.]
В Берн он приехал 14 июня, совершенно больной. У него была болезнь сердца и почек. "Я приехал сюда, -- говорит он своему другу, доктору Адольфу Фохту, -- чтобы умереть, если ты меня не поставишь на ноги". Фохт и другой старый друг Бакунина -- Рейхель -- окружили его заботами и, поместив в клинику, ухаживали за ним в течение двух недель. Но болезнь была неизлечима, и Бакунин умер от уремии. Похоронили его на Бернском кладбище. Семья Фохтов воздвигла на его могиле памятник. Но мятежный Бакунин и в могиле не нашел своего последнего успокоения. Через кладбище провели дорогу, и могилу пришлось передвинуть. В настоящее же время администрация кладбища намерена возвести какие-то новые постройки, и прах Бакунина, по-видимому, придется опять переносить в другое место.
Во вторник, 3-го июля 1876 года, друзья покойного собрались, -- вернувшись с похорон, -- в небольшом ресторане и, подавленные смертью своего друга и учителя, высказали пожелание, чтобы на могиле Бакунина состоялось примирение всех враждующих рабочих партий. Они думали, что препятствий к тому нет никаких и что устав Интернационала, обеспечивающий полную автономию отдельных групп и союзов, облегчает эту задачу. Но это желание оказалось иллюзией. Вражда марксистов и бакунистов возгоралась с новой силой и продолжается, в сущности, до сих пор, потому что дело здесь не в личной вражде Бакунина и Маркса, а в принципиальном различии взглядов на проблему социального устройства.
Когда Бакунин лежал больной, в клинике, он попросил Рейхеля принести ему сочинение Шопенгауэра. Можно было подумать, что измученный невзгодами, жизнерадостный Бакунин изменил своему оптимизму. Но нет. Пессимизму Шопенгауэра он не поддался. Прочтя "Мир как воля и представление", он сказал Рейхелю: "Вся наша философия исходит из ложной предпосылки: она берет предметом своего исследования человека как индивидуума, а не как существо коллективное. Отсюда -- все философские ошибки. Метафизики приходят или к концепции безоблачного счастия, или к отчаянному пессимизму".
Рейхель выразил сожаление, почему Бакунин никогда не писал своих мемуаров. "Для кого бы я их писал? Не стоит. Нынче народы всех стран совершенно потеряли инстинкт революции. Нет, если я выздоровею, я напишу трактат об этике, основанной на начале коллективности, этике, лишенной философских и религиозных фраз..." Но Бакунин умер, не осуществив своего замысла. Этой работой в настоящее время занят Кропоткин. В английских журналах уже появилось несколько отдельных глав из подготовляемого автором к печати сочинения об основах коллективной этики.
II
Все это нам рассказал один из верных друзей Бакунина -- Джэмс Гилльом -- на собрании, устроенном в Париже в годовщину смерти великого мятежника.
Гилльом -- очень характерная фигура. Маленький, сухонький старичок, тип ученого библиотекаря. Целыми днями сидит он у себя на вышке, окруженный книгами, рукописями... Все бакунинские реликвии... Его отношение к памяти Бакунина прямо трогательно. Познакомился он с ним в своей ранней молодости и сразу поддался обаянию престарелого Бакунина. Драгоманов замечает, что почти все друзья Бакунина расходились с ним. Но верно ли это? В частной жизни Бакунин был, по-видимому, невыносим. Слишком пренебрегал он основами общежития, называя их условностями. Уж, кажется, нежно и искренне любил его Герцен, а и тот по временам не выносил его. "Большая Лиза" называл он этого взбалмошного, капризного ребенка, который до конца дней своих сохранил столько ребяческого. Однако Герцен с Бакуниным никогда не порывал, а Гилльом сохранил о шести годах своей дружбы с Бакуниным самое светлое воспоминание и посвятил всю жизнь своему другу.
Бакунин не был литератором, он много писал, но почти ничего не кончал. Рукописи его находились в самом хаотическом состоянии. Статьи и заметки его печатались зачастую без подписи, в различных революционных листках, ставших теперь библиографической редкостью. Этим объясняется трудность издания сочинений Бакунина. Собрать и разобрать весь материал -- дело нелегкое, требующее громадного упорного труда, возможного лишь со стороны человека, благоговейно чтущего память покойного. Этому труду всецело посвятил себя Гилльом. Нынче весной, со всей обстоятельностью критического издания, он выпустил в свет второй том полного собрания сочинений Бакунина (на французском языке), а на днях сдал в печать и рукопись третьего тома, в котором будет помещено много еще не изданного материала. [Несколько месяцев тому назад вышел в свет второй том заметок и документов, касающихся истории Интернационала В этой изданной Гилльомом книге много ценного материала для биографии Бакунина.]