Мучительней нет в мире казни
Не терзаний роковых...
Страсти кипели в нем. Дав слово Жуковскому не разглашать своего вызова (первого, от 4 ноября), он не удерживается и говорит Вяземской: "Я знаю автора анонимных писем. Через неделю вы услышите о невероятном мщении. Оно будет полное, оно бросит в грязь этого человека. Подвиги Раевского ничто в сравнении с тем, что я намерен сделать".
Добродушный Жуковский в ужасе. "Все это очень хорошо, -- пишет он Пушкину, -- особливо после твоего обещания... что все происшедшее останется тайною. Но скажи мне, какую роль во всем этом я играю теперь и какую должен буду играть после, перед добрыми людьми, как скоро обнаружится, что и моего тут капля меду есть?"
И Пушкин как будто стихает. Читая его письма последних месяцев жизни, просто удивляешься его хладнокровию, или вернее, переходам от беспредельного гнева и озлобления к спокойной, деловой жизни.
25 января он пишет Ишимовой о переводах с английского для "Современника", 26 -- посылает невероятно оскорбительное письмо старику Геккерену и одновременно длинный, вежливый ответ графу Толю с благодарностью за внимание к истории Пугачевского бунта. В этот же день он получает ответ от Геккерена и письмо от секунданта Дантеса д'Аршиака. Все в тот же день, 26 января, он посылает маленькую светскую записочку К.А. Россету: "Partie remise, je vous previendrai" ["Партия отложена, я вас предупреждал" (фр.)]. Затем обедает у барона Сердобина. Вечером заезжает к княгине Вяземской и кончает канун дня дуэли на балу у гр. Разумовской. 27 января, в день дуэли, с раннего утра идут переговоры с секундантом Дантеса д'Аршиаком, но это не мешает Пушкину послать г-же Ишимовой деловое письмо об английских переводах. "Сегодня (!!) я нечаянно открыл вашу историю в рассказах. -- говорит в этом письме Пушкин, -- и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!" В час пополудни он выходит из дома, чтобы поискать секунданта и, встретив у Цепного моста Данзаса, возлагает эти обязанности на него.
А в 4 1/2 часа состоялась дуэль. Правда, на обеде Пушкин видел баронессу Е.Н. Вревскую-Вульф (своего старого друга "Зину"). К Вяземской он заехал, чтобы сообщить, что будет драться. У Разумовских он тщетно приглашал в секунданты английского дипломата. Но к чему было в короткое утро, перед дуэлью, писать г-же Ишимовой об английском переводе и читать ее рассказы? Себя ли он успокаивал, или эта "игра" перед столь возможной смертью его забавляла?
Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю...
Чувствовал ли он себя ревнивым африканцем, внуком "арапа" или измученный, усталый ждал последнего отдыха?