Рец.: В. В. Розанов, "Около церковных стен", тт. I и II, СПб., 1905-1906

I

Розанов еще далеко не оценен по достоинству. У него много врагов, особенно политических.

"Левые" не могут простить ему его реакционное происхождение: свою публицистическую карьеру он начал в рядах самых злостных и злобных эпигонов славянофильства. "Правые" ненавидят его как анархиста, который расшатывает священные основы государственности: церковь, брак и семью.

Идейно Розанов, конечно, гораздо опаснее для правых, чем для левых. В то время как русская революция правильно осаждает крепость пресловутой уваровскои триады извне, Розанов, с присущим ему невинным лукавством или, вернее, лукавой невинностью, вносит яд разрушения и дух мятежа изнутри, в ряды самих осажденных.

Правда, разобраться в обильных сочинениях Розанова нелегко. Слишком многогранны, даже хаотичны его писания. Вот уж поистине не классический писатель! Гениальность его сплошь да рядом переходит в тривиальность, мудрость -- в первобытную наивность, высокая художественность -- в почти непереносимую грубость. И к этой внутренней сложности и романтической несоразмерности мыслей присоединяется еще необыкновенный, присущий одному Розанову стиль.

Как бы ни относиться к идеям Розанова, нельзя не поддаться обаянию его стиля. Тут Розанов истинный творец новых ценностей. Трисотэны [Трисотэн -- персонаж комедии Мольера "Ученые женщины" (1672).] всех толков, конечно, найдут много "ошибок" и неловкостей в стиле Розанова. Читатель, привыкший к чтению наших интеллигентско-газетных статей, теряется, читая Розанова. Так цветист, ярко индивидуален его стиль. При нашей тенденции к "обобществлению" не только орудий производства, но и орудий мысли -- слова -- резкая индивидуальность языка запугивает и мешает оценить значение Розанова в истории русской речи. После Пушкина, Тургенева, Достоевского, когда, казалось, русский язык достиг предела своей яркости и богатства, Розанов нашел новые его красоты, сделал его совсем иным, -- и притом без всякого усилия, без всякой заботы о "стиле". Флобер иногда целыми днями бился над одной фразой. Так же упорно работали над языком Тургенев, Мопассан. Розанов его творит бессознательно, по вдохновению, как по наитию он творит и свои самые драгоценные идеи. Иногда он с поразительной непринужденностью выступает в публику "не причесавшись", не смущаясь теми условными законами "приличия", которыми связаны даже самые радикальные представители русского общества. За это он не раз -- и довольно заслуженно -- встречал упреки в цинизме, в "юродстве", в "неграмотности". Но Розанова не переделаешь. Заставить его переделать свою статью нельзя никакими силами. Он написал ее как написалось, и никакие ее исправления, даже технические, невозможны.

Но всякий, кто сумеет преодолеть внешнюю причудливость Розанова, -- его стиль, так тесно слитый с внутренним его содержанием, -- тот непременно вместе с Розановым подойдет к страшным загадкам человеческого духа и заглянет в самую глубину мирового бытия. Розанов с отвагой человека, не видящего близких опасностей, возможных срывов, даже собственной гибели, взбирается на самые недоступные вершины. Его громадный опыт должен послужить всем идущим по пути искания вечных ценностей. Среди срывов его мистики и подлинных религиозных подъемов люди нового религиозного сознания должны увидеть верную, но тяжелую тропу восхождения...

II

В последней книге Розанова собраны самые лукавые, недосказанные статьи.