Владимир Васильевич скончался на восемьдесят третьем году жизни.
День своего рождения -- 2 января -- он праздновал обыкновенно в Публичной библиотеке, в отделении искусств и ремесел.
В эти дни библиотека для публики закрыта, и Стасов сидел у себя, окруженный лишь своими друзьями и знакомыми.
Я думаю, что библиотеку он считал своим домом. Так он сжился с ней за полвека службы. В его ведении находилось отделение искусств и ремесел. Это скопированное с французов соединение вещей несоединимых очень обременяло Стасова. Ему приходилось следить не только за художественными изданиями, книгами по истории искусства, но и за новостями технической литературы. Было курьезно видеть, как он разбирался в груде новых книг по сельскому хозяйству (!!) или паровозостроительству.
Библиотеку он любил страстно, и надо сказать, что она его любила тоже. Его зычный голос разносился по громадным, пустынным залам, и грустно подумать, что этот голос умолк навеки.
Стасов всегда был в суете, всегда куда-то торопился, с кем-то спорил. Резкость, даже грубость, тона иногда раздражала его собеседников. Но это раздражение быстро проходило. Не хотелось сердиться на это доброе, наивное дитя. В конце концов его жизнерадостность всегда заражала. Нельзя было не удивляться его огромной жизненной силе. Он "воевал" до самой смерти.
Правда, война эта была не опасная, не истощающая: полемика с Бурениным, с М.М. Ивановым, издевательства над "декадентами" занимали его в восемьдесят лет так же, как и в тридцать. Он любил, когда его выругают в "Нов. времени". Номер газеты с фельетоном носился по всей библиотеке.
"Я ему отвечу! Я этого, такого-сякого, проберу", -- слышались возгласы вечно юного полемиста. Когда в три часа отделения закрывались для публики, Стасов садился за работу и строчил "громоносную" статью в "Новости". На следующий день статья приносилась в бесчисленных экземплярах и раздавалась всем сослуживцам. И старику казалось, что он "сделал дело", что он -- неутомимый, не понятый толпой борец, что его фельетоны имеют и в XX в. то же значение, как когда-то, в половине XIX. Его никто не разуверял в этом. Он жил в постоянной иллюзии, что он в самом центре жизни, что в нем, как в фокусе, соединяются все запросы современной русской культуры.
Он любил жизнь. Жил "вкусно", "со смаком", и это была самая симпатичная его черта. Ни чеховские будни 80-х годов, ни трагедия революции не нарушили его светлого, наивного оптимизма. Даже толстовское гонение на культуру и искусство его нисколько не смущало. Он дружил с Толстым, ездил довольно часто в Ясную Поляну и по возвращении оттуда пространно рассказывал, что он, Стасов, говорил Толстому. А что говорил Толстой Стасову, оставалось неизвестным.
Этот сохраненный до старости оптимизм, эта неизменная вера в себя объясняется, конечно, некоторой узостью умственного горизонта. Философского образования у Стасова не было. Никогда он не мучился никакими "проклятыми вопросами". Его удовлетворяла элементарная, наивная философия "Бюхнера и Молешотта". Предпосылок своего общедоступного материализма он никогда не пересматривал и безмятежно плыл по морю житейскому, радостно взирая на гребни волн.