Я взглянул на Холостова. Он отвернулся и как-то неловко пожал плечами. Я мог его подразнить.
Я его не дразнил. Я даже отвел глаза от него, чтобы не конфузить. Он усмехнулся и сказал сквозь зубы:
— Ишь, с-сукины кошки!..
Оба пешехода с поклажей были типичные евреи. У одного даже была рыжеватая бородка. Лица их были залиты потом, но они шагали.
Когда успели они перенять у корейцев эту манеру носить тяжести?
Ближайшее место, откуда они могли выйти, находится в шести километрах отсюда. Ближайший пункт, куда они могли бы отправляться — в шестнадцати километрах. Холостов, оказывается, делал в уме тот же подсчет. Он сказал:
— Двадцать две версты!… Ну, и с-сукины кошки!.. А глядеть не на кого…
Пешеходы, поровнявшись с нами, сделали привал. Сбросили поклажу, сели, закрутили козьи ножки. Один сел на корточки, другой прилег под деревом. Это были евреи-колонисты. Они вышли пешком в расчете, что встретят в пути конных попутчиков и те их подвезуг. Своей лошади нет.
— А вы б не купили? — неожиданно бойко спросил Холостов. — А то вот конь продается! Ух, конь!
— А дорого?