— Думали мы, было, к бурятам переселиться, — земля там хорошая, да вот раздумали, — рассказывал мне один из них.
— Что так? — спросил я.
— Да к своим потянуло, к евреям…
— Какие же вам евреи — свои? — недоумевал я.
Но тот был непреклонен. У него были свои аргументы:
— Как жа, помилте? Ить мы позавсегда, скажем, раввинов держали. Опять же моеля, который младенцев, значится, обрезает по библейскому закону, тоже держим! Шойхета тоже самое! Да мы ить закон-то весь соблюдаем! Небось, трефного в рот не берем! Бабы у нас по пятницам свечи ставят. Одним словом, все честь-честью, по мойсееву закону.
Это был здоровый мужик, курносый, голубоглазый, стриженный под скобку. Я застал его дома за молитвой. На лбу, слегка отодвинув фуражку и волосы, смазанные постным маслом, сидела здоровая коробка тефелим — молитвенной принадлежности, которая уже умирает в быту природных евреев. Громадный талес падал почти до земли. Из-под него проглядывали лакированные сапоги бутылками.
Он взял молитвенник и начал зычно гаркать утреню:
— Ми шабейрах овисейну Авроом, Ицхок, в’Янкев, гу ивойрех зс кол гакол гакодиш азэ им кол.
Он обтесывал древнееврейский текст поистине как кол.