Нашему разговору мешали: подходили евреи и гольды-землекопы, и спрашивали у Андрея про разные дела, — он инструктор здесь, — и все отвлекали от темы, а во мне она уже билась, как живая жилка: это всегда бывает с авторами, когда они вдруг видят, что среди жизни живут их произведения.
— Что же, однако, сказал старик? — спросил я.
Из слов Андрея я понял, что, повидимому, когда в станице прочитали «Огонек», то все изумились до чего дед стал знаменит, раз про него в самой Москве пишут. Но, повидимому, выдержать почтение к старику было трудно. Вообще, почтение — очень трудное и хлопотливое чувство. Поэтому над Кукиным стали посмеиваться, взяли его в иронию, в кавычки: так-то оно много легче.
— А старику, само главно, досада была, потому как сам он неграмотный, то не мог, само главно, прочитать, что же однако написано в том журнале «Огонек»! — говорил Подойницын. — Уж ему раз сто комсомольцы вслух читали, а он все не верил, все ему казалось, что не так ребята читают!
Опять нам помешали.
— Долго ходил он сердитый, — продолжал затем Андрей. — Видели все — старик что-то задумал, да не знали что. Уж наши старики знаете какие — с нашего деда все станет! Но между прочим положил Кукин конец в том, что пришел в эту самую церковь и стал учителю доказывать, что, мол, так и так, он об этой школе на небе хлопотал, а потому имеет желание сам учиться.
Андрей прибавил:
— Ходит он нынче в школу вместе со внучатами, за букварем сидит, грамоте учится. «Хочу, — говорит, — грамотным помереть»! Уж он, положим, научился читать: тот рассказ почти наизусть выучил.