В голосе его была какая-то мечтательность. Он прибавил:
— Поеду в Москву!.. Ей-богу!.. Набью зимой кабанов и медведей и поеду. Вот ей-богу!.. Выберу, котора дамочка покрасивше, да сыграю…
Затем он благодушно обратился к Богатову:
— Отрежь-ка мне, друг Фитис, сердца кусок, поздоровше…
Богатов огрызнулся:
— Сам и режь! Ишь ты, барышненка кака сыскалась! Может, вам и таз подержать, кады блевать схочете, Тимофей Григорьевич?..
— Да ить, видишь, я с человеком разговор веду, — сказал Максимов. Обратясь ко мне, он заметил с оттенком какой-то задумчивости — Ривольцинеры еще семьдесят годов назад хотели так на так сделать. Да, знать, время не вышло А? Верно я говорю?
— Верно! — подтвердил я.
— То-то.
После этого замечания он оставил политику. Прожевывая кусок сердца, он предался воспоминаниям молодости.