— Углублял. Но, откровенно говоря, много из этих людей не выжмешь. Я спросил одного колониста, почему он не стал заниматься земледелием у себя на Украине, и он ответил: «У меня на Украине во время погромов вырезали двадцать человек родных. Мне стало тесно среди могил». Это сказал в Бирефельде высокий еврей лет сорока.
— Ну, что ж! — заметил агроном. — Эту трагедию пережили десятки тысяч евреев. Она родит в них желание жить на земле, которая не была бы залита еврейской кровью. Конечно, сами по себе эти слова — литература. Но, когда является реальная возможность начать строить какую-то жизнь наново и в, другом месте, то люди за эту возможность хватаются.
Нашу беседу пришлось приостановить: агронома заметили из тракторной колонны и стали звать к себе. Мы свернули на целину, и минуты через три агроном был занят совершенно другими делами.
А еще через полчаса мы снова были одни в поле и направлялись к следующему тракторному пункту.
Агроном неожиданно вернулся к прерванному разговору.
— Знаете, — сказал он, — что-то сделалось с евреями! В этом году биробиджанские призывники пошли в армию, несмотря на то, что имели отсрочки как переселенцы. Думаете, пошли комсомольцы? Нет, беспартийные. Почему? В чем дело? Что за спешка такая? Почему, например, Шварцман из Бирефельда сам попросился во флот? Это, ведь, на пять лет! Когда это в России еврея-призывника тянуло на какие-то там бом-брам-стеньги? К тому же на пять лет? Можете сказать?
Не дожидаясь моего ответа, он сам констатировал:
— Не можете сказать.
Этот Шварцман, о котором говорил агроном, мне известен. Я бывал у него в Бирефельде. На столике под зеркалом лежал набор новенького парикмахерского инструмента: это дома, провожая его в далекий и безвестный край, товарищи подарили ему из последних грошей:
— На, мол, прокормишься!.. А в случае чего, продашь, домой доедешь!..