В бинокль еще долго был виден пляс на опустевшей пристани.
У нас на верхней палубе сидели пассажиры-интеллигенты, — кажется, инспектора Госторга, — один молодой, в пестрой кепке, другой — пожилой, с болезненным, землистым лицом.
— Вот, — сказал один из них, — вот как надо плясать, чтоб было весело: босиком.
Пароход наш был товаро-пассажирский. Он тащил на буксире три баржи разного груза и тяжело поднимался вверх по Амуру. Уже больше двух суток развертывалась величественная река. Всходило солнце и садилось, шел дождь и переставал и начинался снова, а река все не кончалась.
Я прогуливался по палубе, огибая ее от носа к корме с левого борта на правый. Митроха уже перестал плясать. Он ел. Он достал из котомки здоровенную краюху хлеба и кусок сала и, неторопливо урча, ел.
А госторговцы беседовали, повидимому, все об усть-биджанских танцорах.
— Просто — эти люди здоровы и примитивны, — с оттенком зависти говорил пожилой с землистым лицом.
— Что ж хорошего в их примитивности? — возразил другой, помоложе.
— В тайге никак нельзя иначе, — вмешался помощник капитана. — Уж тайга, знаете… Или ты с ней сживись, или она тебя обязательно слопает.
Я сделал еще один круг по палубе. Тайга мрачно ползла вдоль берегов, как бы сопровождая бег бесконечных вод.