Вокруг нас стояла целая толпа мальчуганов. Без лишней скромности скажу сразу, что это скопление юной публики вызывала только моя фигура. Остальные, сидевшие со мной, были что? Они были ничего, — постоянные местные работники, — носили обыкновенные толстовки. А я в тот день появился в станице в необычайном виде: я появился с огромным рюкзаком за спиной, с ружьем невиданного образца, на мне висели через плечо ягдташ, патронташ, баклага, фотографический аппарат, полевой бинокль, а в зубах — моя вместительная трубка, моя верная и неутомимая спутница.
Мальчишки мобилизовались вокруг меня, едва я сошел с парохода, и не покидали меня больше. Хотя я по улицам ходил без ружья, без ягдташа, без патронташа, рюкзака, баклаги, бинокля и аппарата, с одной только трубкой, — мальчуганы не покидали меня и ходили за мной, как за слоном, и смотрели на меня во все глаза, как на передвижной музей.
Когда мой знакомый сказал, что вот, мол, проводит меня Печкина сынишка, мальчуганы расступились, и я увидал паренька лет четырнадцати, блондинчика со смазливым лицом.
— Проводи уж, Ванька! — сказали мальчуганы.
Ваня Печкин выступил немного вперед и расправил грудь: он нужен. Из безвестного, анонимного члена мальчишеской стаи он делается человеком, который нужен знатному иностранцу. Он даже принялся измерять меня взглядом с головы до ног.
— Ну, что — проводишь меня? — спросил я мальчугана.
— Да как по деньгам, — неожиданно ответил он, все продолжая меня оглядывать.
Я ничего не понял.
— За что ж платить-то?
— А уж за то, — отвечал Ванька, притопывая носком сапога.