Проснулся я уже под утро. Было еще темно.
Мы стояли на каком-то разъезде.
Встречный поезд был составлен из классных вагонов, теплушек, санитарных вагонов. Он шел на юг.
Я выскочил на воздух. Умылся наскоро снегом и пошел к санитарным вагонам. Я надеялся найти знакомых, чтобы расспросить очевидцев, и не ошибся.
В потемках рассвета, слабо освещенных мигающей свечой, в вагоне, где лежали раненые, мешая стоны с руганью, меня окликнули:
— Матти! Ты ли это?
А так как это был именно я, — меня зовут Матти, — то я подошел к койке, откуда раздался этот слабый окрик.
— Прости, я не могу подать тебе руки: у меня отморожены руки и ноги.
Мигание свечи, не разгоняя сумрака, мешало мне рассмотреть лицо говорившего. Я с трудом узнал его.
Раухалахти, мой товарищ по мастерской в Гельсингфорсе, мой товарищ по териокскому отряду Красной гвардии, работник Карельской трудовой коммуны, лежал передо мной без движения.