В своих нищенских скитаниях он наконец попал в Познань. Здесь над ним сжалился старший раввин и дал ему все, что было ему нужно; он был принят в одном уважаемом еврейском доме в качестве гостя, а потом перешел в другой воспитателем и прожил там спокойно несколько лет, занимаясь в особенности изучением Моисея Маймонида. Этот испанский раввин двенадцатого века стал его идеалом: Маймон так почитал Маймонида, что именем его поклялся нерушимо соблюдать некоторые обеты.
Некоторые заявления Соломона навлекли на него со стороны еврейской общины в Познани подозрение в еретичестве, и он в конце концов заблагорассудил покинуть город. Вторично он отправился в Берлин, но на этот раз ему не было надобности проходить через дом призрения бедных. В Берлине расширяется круг его изучений и образования. Самое важное личное знакомство, завязанное тут, - это отношение с Моисеем Мендельсоном, и самый способ, которым он рекомендовался своему знаменитому единоверцу, характеристичен. Он зашел в уличную лавчонку в ту минуту, когда продавец разрывал какую-то старую книгу; Маймон за несколько грошей спасает от гибели эту книгу, которая оказывается метафизикой Вольфа, и из нее знакомится с вольфовой философией. Богословская часть ее возбуждает в нем сомнения, он находит возражения против вольфовых доказательств бытия Божия, излагает их на бумаге по-еврейски и посылает это сочинение Мендельсону, который дает ему ободряющий ответ. После того он сочиняет новый еврейский трактат против богооткровенного и естественного богословия, познакомившись с которым Мендельсон изъявляет желание узнать его лично.
Важнейшие философы, с трудами которых он еще знакомится во время этого берлинского пребывания, это Локк и Спиноза. Читать и понимать у Маймона - одно и то же. Он тотчас же настолько усваивает прочитанное, что может объяснять, комментировать, обучать других, приводить возражения. Он диспутирует со всякой книгой, которую он читает. В этом обнаруживается его талант талмудиста, его развитое на изучении талмуда остроумие, с легкостью применяемое им к любой книге и самым трудным философским сочинениям.
Изучая чужое произведение, он относится к нему и понимает его, как диспутант и потому стоит с ним всегда на равной ноге и чувствует себя всегда достаточно смелым и даже более сильным, чем противник. Так поступал он с Каббалой, с Вольфом и Локком, и так же позднее - с Кантом. Сегодня он впервые знакомится с сочинением Локка, а завтра он сам предлагает приятелю, одолжившему ему книгу Локка, давать уроки локковой философии. Так же поступает он с немецкой грамматикой Аделунга. Он, не могущий правильно прочесть ни одно немецкое слово, не умевший никогда без ошибок писать по-немецки, вызывается учить немецкому языку и объяснять грамматику Аделунга, не видев ее еще ни разу в глаза. И это не бахвальство: он действительно обучает одного по Локку, другого по Аделунгу.
Такая виртуозность усвоения и диспутирования заключает в себе, однако, в особенности, если она щекочет самолюбие, опасность софистики и не благоприятствует упорядоченному, основательному и методическому образованию. И действительно, Маймон слишком охотно отдавался своей виртуозности, а потому не смог избежать связанных с ней опасностей и подчинить себя строгой дисциплине школы. Он оставался беспорядочным в своих занятиях и в своей жизни. Эта слабость препятствовала развитию его таланта и упорядоченному устроению его жизни. Она была сильнее, чем его честь, она являлась тем подводным камнем, который не раз приводил его к крушению. Он вперемежку читал поэтов и философов, Вольфа, Локка, Спинозу, Лонгина, Гомера и т. д. Он жил без плана и, пожалуй, даже распущенно. В конце концов он избрал профессию, к которой у него не было никакого внутреннего призвания: в продолжение трех лет он изучал аптекарское искусство, практически все-таки не выучившись ему. Под конец друзья его перестали принимать в нем участие, и Мендельсон сам дал ему совет покинуть Берлин.
4. Новые скитания и конец жизни
Вновь начинается бродячая жизнь. Маймон отправляется в Гамбург и оттуда в Голландию; по истечении некоторого времени он через Ганновер возвращается в Гамбург и в течение двух лет посещает гимназию в Альтоне, чтобы изучить языки. Его выпускное свидетельство хвалит его математические и философские познания, изучение языков отстает: греческому языку он никогда не научился, и его сочинение носит всюду варварские следы этого незнания. Он пишет "Kathegorien", "Methaphisik", "empyrisch" и т. д. Попытка перейти в христианство разбилась о серьезное отношение к делу духовного лица, отвергшего его исповедание веры, в котором не заключалось ни следа христианской веры и которое сам Маймон объяснял тем, что у него нет никакого внутреннего влечения к христианству.
В третий раз он попадает в Берлин. Его друзья не знали, что с ним делать, чтобы занять его, хотели ему поручить писать еврейские книги для просвещения польских евреев; была речь о переводе Еврейской истории Баснаге, а также Естественной религии Реймаруса. Успеха подобные переводные сочинения не могли иметь. Маймон отправился в Дессау и тут для польских евреев написал учебник математики, издание которого показалось, однако, его берлинским друзьям слишком дорогим. По этому случаю он разошелся со своими покровителями в Берлине и искал своего счастья в Бреславле. Здесь у него завязалось знакомство с Гарве, к которому он явился с философскими афоризмами. Он перевел "Утренние часы" Мендельсона на еврейский язык и некоторое время был домашним учителем в еврейской семье. О своей оставленной в Польше семье он совсем больше не заботился. Уже во время его пребывания в Гамбурге жена предложила ему - либо возвратиться, либо развестись с ней. Он отказался и от того и от другого; тогда жена его сама приехала со старшим сыном в Бреславль, с тем, чтобы либо взять с собой обратно мужа, либо совсем от него отделаться; он предпочел последнее и согласился на развод.
Вскоре после этого, так как его дела и в Бреславле никак не устраивались, он в четвертый раз отправился в Берлин Это было его последнее и, благодаря изучению кантовой философии, самое важное пребывание здесь. Последнее гостеприимное убежище он нашел в доме, а затем в имении графа Калькрейта, которому он посвятил одно из своих главных сочинений. Здесь он умер 22 ноября 1800 года.