— Я предпочитаю эту бабу, — возразил другой, при помощи своих жадных челюстей извлекая кусок из середины, особенно маслянистой.
* * *
Но надо еще вас познакомить с моими двумя навозными жуками.
A сначала, если вы сомневаетесь в их языке, я вас попрошу принять к сведению, что их язык — это немой язык, немой для нас. Вы, по всей вероятности, наблюдали за выражением хвоста собаки. Разве эти движения не выражают все чувства? Веселость, радость, удовольствие, грусть, страх, гнев? Это немой язык, не менее выразительный, чем все оттенки лая.
Насекомые разговаривают не хвостом, а сяжками. И они великолепно понимают друг друга. В качании сяжек, как в движении хвоста собаки, они рассказывают друг другу все, что имеют сказать, не забывая безмолвия хитрости, я хочу сказать, неподвижности ожидания для более верной поимки добычи.
Эти навозные жуки, любители пастбищ и испражнений рогатого скота, живут в коровьем навозе. У каждого свой вкус.
Их называют, если я не ошибаюсь, сорris lunаires. Из глистов, разбросанных вдоль всей дороги, они делают в своих норах запасы каловых пилюль, куда они кладут свои яички, и которые служат их малюткам молоком, первой пищей, сочным медом. Эти пилюли, пилюли священного скарабея (навозного жука), боготворимого египтянами и когда-то служившего символом земного шара. Итак, мы находимся в великолепной компании.
Взгляните на них, на этих скарабеев, навозных жуков с зелеными надкрыльями, бронзовыми щитками, с блестящими латами рыжеватого цвета, с гордым челом, с заостренными щупальцами, принадлежащих к разнообразным и бесчисленным семействам, рассеянным по всему свету, взгляните на них за работой и послушайте их, поймите их язык.
— Правда, нет ничего лучше коровьего навоза! — жестикулирует один из них за десертом роскошного пира.
— Овечий помет вкусен в другом роде, — замечает второй с презрительным видом.