Читая этотъ приказъ, можно подумать, что онъ отданъ въ Италіи или Австріи, странахъ, гдѣ армія постоянно проходила черезъ мѣстечки, села и города, которыхъ жители принимали у себя французовъ какъ своихъ, и гдѣ, снесясь съ бургомистрами и старостами, можно было получить всякое продовольствіе. Вездѣ арміи очищали мѣсто. Но какая-же разница въ Россіи! Развѣ Наполеонъ не зналъ, что но выходѣ изъ Москвы, мы вступимъ въ пустыню, которую уже разъ проходили; что бѣжавшіе отовсюду жители теперь готовы были ринуться на насъ всею массою, или убивать отдѣльныхъ солдатъ, которые отважились-бы идти въ сосѣднія деревни на фуражировку? Какъ императоръ, обыкновенно столь предусмотрительный, не размышлялъ, что, за неимѣніемъ ежедневнаго продовольствія, армія подвергалась внутреннему разложенію, нарушенію дисциплины и затѣмъ страшной неурядицѣ? Какъ онъ не предвидѣлъ, что если въ лѣтнее время лошади наши питались только подножнымъ кормомъ, то чѣмъ-же ихъ придется кормить зимою, по опустошенной дорогѣ? Не явно-ли, что пропадутъ обозы, кавалерія и артиллерія? Бо время этого похода, Наполеонъ часто сравнивалъ его съ походомъ въ Египетъ. Но едва-ли пески знойныхъ степей были болѣе утомительны, нежели тѣ пустыни, черезъ которыя предстояло арміи пройти, или та узкая, выжженная дорога по непріятельской землѣ, съ которой уже нельзя было никуда свернуть по всей ея безконечной длинѣ.
IV.
Выѣздъ изъ Москвы 24-го октября.-- Кубинское.-- Можайскъ.-- Человѣческая гекатомба.-- Можайское (Бородинское) поле сраженія.-- Ghiat (Гжатскъ). Встрѣча съ польскими офицерами.-- Вязьма.-- Описаніе отступленія.-- Страшныя картины бѣдствія солдатъ.-- Семлево.-- Славково.-- Дорогобужъ.-- Пнева-Слобода.-- Ужасное зрѣлище отступленія.-- Смоленскъ и жестокое положеніе французовъ въ этомъ городѣ.-- Встрѣча съ дядею, командиромъ уланскаго полка.-- Полковникъ Марбефъ раненъ.-- Разсужденія и предчувствія по поводу отступленія.
Октябрь -- 1812 г.-- ноябрь.
Я выѣхалъ изъ Москвы 24-го октября 1812 г., въ полночь, въ сопровожденіи солдата, который впрочемъ за темнотою вскорѣ потерялъ меня изъ виду и отсталъ. Я ѣхалъ по Можайской дорогѣ, и повстрѣчался тутъ съ обозомъ, который съ трудомъ подвигался. Небо было покрыто тучами и шелъ мелкій дождь, еще болѣе затруднявшій шествіе. Послѣ привычки идти постоянно впередъ, люди скучали и досадовали на этотъ обратный походъ по той-же дорогѣ, по которой наши еще недавно шли побѣдителями, подгоняя впередъ непріятеля; а близость зимы заставляла еще пуще задумываться. Проѣхавъ нѣсколько верстъ, я сквозь темноту различилъ на краю дороги какое-то строеніе, и когда прошли обозы, я отправился къ этому дому; я нашелъ его пустымъ. Введя лошадь въ комнату, я привязалъ ее къ дивану, первой мебели, на которую я въ потьмахъ наткнулся, а самъ прилегъ и заснулъ. Но немного погодя, я былъ разбуженъ страшнымъ грохотомъ и сотрясеніемъ: это былъ взрывъ мины подъ Кремлемъ. Спустя нѣсколько минутъ, произошелъ второй взрывъ. Я вышелъ на дорогу, но за тухманомъ ничего не видѣлъ. Послѣдовалъ третій, сильнѣйшій взрывъ, отъ котораго земля дрогнула; это былъ послѣдній.
25-го октября съ разсвѣтомъ я поѣхалъ дальше и нагналъ армію. Сдѣлали привалъ въ безлюдной и выжженной деревнѣ. Улицу загромоздили всякаго рода повозки, кареты, коляски, дрожки, вывезенныя изъ Москвы; телѣги съ багажемъ и лазаретные фургоны съ больными солдатами. Въ уцѣлѣвшихъ избахъ расположились люди и стряпали себѣ кушанье. Я, не останавливаясь, поѣхалъ далѣе по большой дорогѣ и настигъ нѣсколько пѣхотныхъ полковъ на ходу, сквозь которые я долженъ былъ проѣхать. Кромѣ ихъ, тянулись нескончаемыя вереницы артиллеріи, да мѣстныя телѣги въ огромномъ числѣ, нагруженныя багажемъ и везомыя парою лошадей, которыхъ наши солдаты называли конями (des conias). Если бывало запрягутъ ихъ въ пушки, то одну пушку тащатъ четыре коня, да два или четыре запряженные на выносъ. Много стоило труда и времени пробираться сквозь это множество телѣгъ и обозовъ. Объѣхавъ ихъ, наконецъ, я продолжалъ путь по большой дорогѣ, и вскорѣ пріѣхалъ къ почтовой станціи, какъ я догадался по двумъ верстовымъ столбамъ у входа. Домъ былъ уже занятъ солдатами разныхъ полковъ. Какъ же я удивился, встрѣтивъ тутъ и моего денщика, Летурнера, славнаго смѣтливаго малаго, чрезвычайно мнѣ преданнаго. Онъ уже поджидалъ меня тутъ. Послѣ того, что мы разъѣхались съ нимъ, онъ успѣлъ поймать лошадь, бродившую въ полѣ; нашелъ въ какой-то лавкѣ двѣ большія корзины, которыя наполнилъ разною провизіею и навьючилъ на лошадь; напекъ хлѣба въ печи, застрѣлилъ свинью, да еще въ Москвѣ запасся сахаромъ, чаемъ и боченкомъ водки. Почтовая станція, гдѣ мы расположились, была пустехонька; въ конюшняхъ нашлось еще сѣна для нашихъ лошадей. Обоюдными силами состряпали мы изрядный столъ. Вскорѣ весь домъ наполнился солдатами.
25-го числа погода прояснилась. Проѣхавъ далѣе, мы нагнали нѣсколько пѣхотныхъ и кавалерійскихъ полковъ императорской гвардіи, шедшихъ въ порядкѣ. Я поѣхалъ съ ними. Такъ какъ Наполеонъ въ продолженіе всего похода берегъ насъ, и въ Можайскомъ сраженіи мы присутствовали только какъ зрители, то и комплектъ нашъ былъ полнѣе. Къ тому-же гвардія составляла отборное войско. Наши солдаты, рослые и видные собою, сохранили свою воинственную осанку, но лица ихъ показались мнѣ мрачными. Не слыхать было въ ихъ рядахъ побѣдныхъ пѣсень прежнихъ походовъ; шутки и смѣхъ, потрясавшій бывало цѣлую колонну, не нарушали общаго молчанія. Понятно было, что ненравилось это отступленіе отъ Москвы, гдѣ обѣщаны были удобныя квартиры и всякое довольство. Впрочемъ, ни откуда не слышалось жалобъ, и будущее, казалось, никого не тревожило.
26-го октября, Кубинское.
Мы объѣхали всѣ эти полки и къ ночи пришли въ Кубинское. Тутъ расположился отрядъ польскихъ уланъ, и я узналъ между ними нѣсколько старыхъ знакомыхъ. Они радушно предложили мнѣ у себя помѣщеніе. Я замѣтилъ, что у поляковъ организація войска была совершеннѣе нашей. Они какъ будто находились не на чужой землѣ; съ ними были ихъ фургоны, полные всякой провизіи; за отрядомъ слѣдовало стадо быковъ, изъ которыхъ многіе были запряжены въ фургоны. Зная русскій языкъ, они могли требовать въ деревняхъ всего, что имъ нужно было. Лошади ихъ были въ хорошемъ состояніи и хорошо подкованы, тогда какъ лошади французской арміи были истощены, дурно подкованы, не говоря уже о негодной сбруѣ. И веселья было болѣе между поляками, нежели между французами. Вообще ихъ менѣе тревожило отступленіе и близость зимы. Намъ подали отличный ужинъ, благодаря искусству хорошихъ поваровъ. Послѣ ужина, нѣсколько офицеровъ сѣли играть въ карты, точно мы вели гарнизонную жизнь. Я предался сну, а разбудилъ меня на другое утро звукъ трубы.
27-го октября, Можайскъ.