— Да, да, пойдите к нему, это самое лучшее.
Госпожа Бовари надела черное платье и шляпку с отделкой из стекляруса. Чтобы ее не увидели (на площади все еще толпился народ), она пошла задворками, берегом реки.
Добежав до калитки нотариуса, она еле перевела дух. Было пасмурно, падал снежок.
На звонок вышел Теодор в красном жилете; он встретил Эмму почти фамильярно, как свою приятельницу, и провел прямо в столовую.
Под кактусом, который заполнял всю нишу, гудела большая изразцовая печь; на стенах, оклеенных обоями под цвет дуба, висели в черных деревянных рамах «Эсмеральда» Штейбена{67} и "Жена Потифара" Шопена{68}. Накрытый стол, две серебряные грелки, хрустальная дверная ручка, паркет, обстановка — все сверкало безукоризненной, английской чистотой. В уголки окон были вставлены для красоты цветные стекла.
"Мне бы такую столовую", — подумала Эмма.
Вошел нотариус; левой рукой он придерживал расшитый пальмовыми листьями халат, а другой рукой то приподнимал, то опять надевал коричневую бархатную шапочку, кокетливо сдвинутую на правый бок — туда, где свисали три белесые пряди, которые, расходясь на затылке, обвивали его голый череп.
Предложив Эмме кресло, Гильомен извинился за бесцеремонность и сел завтракать.
— У меня к вам просьба… — так начала Эмма.
— Какая просьба, сударыня? Я вас слушаю.