указывая на колонну.
Это вот Бел, первый луч, Солнце, Самец!
Другая, которую он оплодотворяет, -- под ним!
Антоний видит сад, освещенный светильником. Он -- среди толпы, в кипарисовой аллее. Справа и слева дорожки ведут к хижинам в гранатовой роще, защищенной камышовым плетнем.
На большинстве мужчин -- остроконечные шапки и одежды, пестрые, как павлинье оперение. Видны северяне в медвежьих шкурах, номады в плащах бурой шерсти, бледные Гангариды с длинными серьгами; и все сословия и народности перемешаны друг с другом, ибо матросы и каменотесы расхаживают бок о бок с князьями в рубиновых тиарах, опирающимися на высокие посохи с чеканными набалдашниками. У всех раздуваются ноздри от одного и того же желания.
Время от времени толпа расступается, давая дорогу длинной красной повозке, запряженной быками, или ослу, на спине которого покачивается женщина, закутанная в покрывала; и она тоже скрывается, направляясь к хижинам.
Антонию страшно, он хотел бы вернуться назад. Но необъяснимое любопытство влечет его.
У подножия кипарисов женщины присели на корточки, на оленьих шкурах, у всех них вместо диадем -- веревочные тесьмы. Некоторые, великолепно разодетые, громким голосом подзывают прохожих. Более робкие уткнулись лицом в рукав, а стоящая позади них матрона, очевидно их мать, увещевает их. Другие, с головой, закутанной черной шалью, и совершенно нагим телом, кажутся издали воплощенными статуями. Как только какой-нибудь мужчина бросит денег им на колени, они встают.
И под листвой слышатся поцелуи, -- иногда громкий, пронзительней крик.
Иларион