Когда походный уксус стекал по небритым бородам, когда угощались сырыми желудями, горохом и луком, и куски козлятины жарились в прогорклом масле пастухов, тогда никто не стеснялся, не заботясь о соседе. От крепкой пищи в животах бурчало. Под деревенским солнцем люди облегчались не спеша.
Так я и не вызывал стыда, подобно другим нуждам житейским, как Мена, мучение дев, и нежная Румина, покровительница кормящей груди, набухшей голубоватыми венами. Я был весел. Я возбуждал смех. И распираясь от удовольствия, благодаря мне, гость давал выход всей своей радости через отверстия тела.
У меня были дни гордости: добряк Аристофан вывел меня на сцену, а император Клавдий Друз посадил за свой стол. Я величественно разгуливал под латиклавами патрициев. Золотые сосуды звучали подо мной как тимпаны, и когда кишечник владыки, набитый муренами, трюфелями и паштетами, с треском освобождался, насторожившийся мир узнавал, что Цезарь пообедал!
Но ныне я сослан в народ, и даже имя мое вызывает крик возмущения!
И Крепитус удаляется, испуская стон.
Удар грома.
Голос
Я был богом войск, господом, господом богом!
Я раскинул шатры Иакова на холмах и напитал в песках мой бежавший народ.
Я -- тот, кто спалил Содом! Я -- тот, кто поглотил землю потопом! Я -- тот, кто утопил фараона с князьями царской крови, с колесницами и возничими его.