Ребенком я забавлялся, строя скиты из камешков. Мать, стоя около, смотрела на меня.
Она, конечно, проклинала меня за мой уход и рвала на себе седые волосы. И ее труп остался лежать в хижине под тростниковой крышей, среди рушащихся стен. Гиена, фыркая, просовывает морду в дыру!.. Ужас! ужас!
Рыдает
Нет, Аммонария не могла ее покинуть!
Где-то она теперь, Аммонария?
Быть может, она в бане снимает с себя одежды одну за другой -- сначала плащ, затем пояс, первую тунику, вторую, более легкую, все свои ожерелья; и пары киннамона окутывают ее нагое тело. Она ложится, наконец, на теплую мозаику. Волосы облекают ее бедра как черным руном, и, слегка задыхаясь в слишком жарком воздухе, она дышит, изогнув стан, выставив вперед груди. Ну вот!.. Восстает моя плоть! В моей тоске терзает меня еще похоть. Две муки зараз, -- это слишком! Я не могу больше выносить самого себя!
Он наклоняется и смотрит в пропасть.
Упасть туда -- значит разбиться насмерть. Нет ничего легче, как покатиться с левого бока; сделать всего одно движение! только одно.
Тогда появляется
Старая женщина