Жирный, меланхоличный, дикий, я не трогаюсь с места, чтобы постоянно ощущать под брюхом теплоту грязи. Череп мой так тяжел, что я не могу его приподнять. Медленно я ворочаю им; и, еле раздвинув челюсти, рву языком ядовитые травы, увлажненные моим дыханием. Был случай, что я сожрал собственные лапы, сам того не заметив.
Никто, Антоний, никогда не видел моих глаз, а если кто и видел, так те погибли. Стоит мне приподнять веки, -- мои розовые и пухлые веки, -- и ты тотчас умрешь.
Антоний
Ох! этот!.. а... а... А если б я пожелал?.. Его глупость привлекает меня. Нет! нет! не хочу!
Он, не открывая глаз, смотрит в землю.
Но трава загорается, и в языках пламени подымается
Василиск,
большой фиолетовый змей с трехлопастным гребнем и с двумя зубами -- верхним и нижним.
Берегись, не попадись мне в пасть! Я пью огонь. Огонь -- это я, и отовсюду я втягиваю его: из туч, из кремней, из засохших деревьев, из шерсти животных, с поверхности болот. Мой жар питает вулканы; я порождаю блеск драгоценных камней и цвет металлов.
Грифон,