Меня тоже чтили нѣкогда! Мнѣ совершали возліянія! Я былъ Божествомъ!
Аѳинянинъ привѣтствовалъ меня какъ знакъ удачи, а набожный Римлянинъ проклиналъ, сжимая кулаки; жрецъ же Египта, воздерживаясь отъ бобовъ, дрожалъ при моемъ голосѣ и блѣднѣлъ отъ моего запаха.
Когда походный уксусъ стекалъ по небритымъ бородамъ, когда угощались желудями, горохомъ и сырымъ лукомъ, и куски козлятины шипѣли въ прогоркломъ маслѣ пастуховъ, тогда никто не стѣснялся, не обращалъ вниманія на сосѣда. Основательная ѣда переваривалась съ зычностью. Подъ деревенскимъ солнцемъ люди облегчались не торопясь.
Такъ, меня не стыдились, какъ и другихъ надобностей жизни, какъ Мены, мученія дѣвъ и нѣжной Румины, покровительницы материнской груди, налитой голубоватыми жилками. Я былъ игривъ. Я заставлялъ смѣяться! И расширяясь отъ радости благодаря мнѣ, гость испускалъ всю свою веселость черезъ отверстія тѣла.
У меня были дни гордости. Добрый Аристофанъ ввелъ меня на сдену, а нмператоръ Кдавдій Друзъ посадилъ за свой столъ. Подъ латиклавами патриціевъ я шествовалъ величественно! Золотыя вазы звучали подо мной какъ тимпаны;-- и когда желудокъ господина, долный муренъ, трюфелей и паштетовъ съ трескомъ освобождался, внимательный міръ узнавалъ, что Цезарь пообѣдадъ!
Но теперь я изгнанъ къ черни,-- и даже мое имя, мое имя вызываетъ крикъ!
И Крепитусъ удаляется, испуская стонъ. Раздается ударъ грома.
ГОЛОСЪ.
Я былъ Богомъ войскъ, Господомъ, Господомъ Богомъ!
Я разбилъ на холмахъ шатры Іакова, и питалъ среди песковъ свой бѣжавшій народъ.