Онъ кричалъ издали: "Остановитесь!" И онъ обрушился на насъ съ бранью. Сбѣжались рабы. Онъ разразился смѣхомъ. Лошади заупрямились. Всѣ меделянки зарычали.
Онъ стоялъ. Потъ стекалъ по его лицу. Вѣтеръ хлопалъ его плащемъ.
Называя насъ по именамъ, онъ осуждалъ тщету нашей жизни, позоръ нашихъ тѣлъ;-- и онъ подымалъ кулакъ въ сторону дромадеровъ, ибо подъ нижней челюстью у нихъ висятъ серебряные колокольчики.
Его неистовство вливало ужасъ въ мое сердце; но это была какъ бы страсть, которая баюкала, опьяняла.
Сначала приблизились рабы. "Господинъ, сказали они, животныя устали"; потомъ подошли женщины: "Намъ страшно", и рабы удалились. Потомъ дѣти заплакали: "Мы голодны!". И такъ какъ женщины не получили отвѣта, онѣ исчезли.
А онъ говорилъ. Я почувствовала, что около меня есть кто-то. Это былъ мужъ; я слушала другого. Онъ ползъ между камнями, восклицая: "Ты покидаешь меня?" и я отвѣтила: Да! уйди!" -- и пошла за Монтаномъ.
АНТОНІЙ.
За евнухомъ!
ПРИСЦИЛЛА.
А, это удивляетъ тебя, грубое сердце! Однако, Магдалина, Іоанна, Марѳа и Сусанна не раздѣляли ложа Спасителя. Души, еще лучше чѣмъ тѣла, могутъ соединяться въ страсти. Чтобы сохранить чистою Эвстолію, епископъ Леонтій изувѣчилъ себя,-- любя больше свою любовь, чѣмъ полъ. Притомъ это не моя вина; нѣкій духъ принуждаетъ меня къ этому; Сотасъ не могъ меня излѣчить. А между тѣмъ онъ жестокъ! Что мнѣ за дѣло! Я послѣдняя изъ пророчицъ; и послѣ меня настанетъ конецъ свѣта.