Подлѣ ложа, на кипарисовомъ столикѣ, лежалъ кинжалъ; видъ его блестящаго острея воспламенилъ ее жаждой крови. Жалобные голоса неслись изъ далекаго мрака; казалось, сонмъ духовъ умолялъ ее о пощадѣ. Но при шелестѣ ея одеждъ Мато открыла, глаза и съ поцалуемъ наклонился къ ея рукѣ; кинжалъ упалъ.
Послышались крики; ужасный свѣтъ засверкалъ внѣ шатра. Мато приподнялъ пологъ его, и они увидѣли, что лагерь ливійцевъ былъ объятъ пламенемъ.
Горѣли ихъ тростниковыя хижины и прутья, изгибаясь, лопались въ дыму и разлетались какъ стрѣлы; на красномъ горизонтѣ двигались черныя тѣни. Слышался ревъ воиновъ, оставшихся въ хижинахъ; слоны, быки и лошади метались въ толпѣ, давя ея и вещи, которыя старались спасти отъ пожара. Трубы звучали. Раздавались крики: "Мато, Мато!" Какіе-то люди хотѣли войти въ его палатку:
-- Иди же! Гамилькаръ жжетъ лагерь Автарита.
Мато вскочилъ. Она осталась одна. Она стала разсматривать заимфъ; наглядѣвшись на него вдоволь, она дивилась, что не чувствуетъ того наслажденія, котораго ожидала. И она задумалась надъ сбывшейся мечтою.
Но пологъ шатра приподнялся, и появилось какое-то безобразное существо. Сперва Саламбо могла разсмотрѣть только два глаза да длинную, до пятъ, бороду, потому-что остальная часть тѣла волочилась но землѣ, закутанная въ лохмотья, рыжеватаго цвѣта, и каждую минуту руки путались въ бородѣ. Чудовище подползло къ ея ногамъ, и Саламбо узнала стараго Гискона.
Дѣйствительно, варвары, чтобъ лишить плѣнниковъ возможности бѣжать, перебили паи, голени, и они изнывали въ ямѣ, среди гніющихъ труповъ; только тѣ, которые были поздоровѣе, заслыша звукъ солдатскихъ чашъ, рѣшались выставлять свои головы изъ ямы и возвышать голосъ; такъ и Гисконъ замѣтилъ Саламбо. Онъ узналъ въ ней карѳагенянку по украшеніямъ ея обуви, и съ предчувствіемъ значительной тайны, при помощи товарищей, вылѣзъ изъ ямы; потомъ, опираясь на локти, онъ доползъ до шатра Мато, который была" въ двадцати шагахъ. Тамъ говорили два голоса. Лежа у края палатки, онъ все слышалъ.
-- Гисконъ! произнесла она, наконецъ, почти въ ужасѣ.
Приподымаясь на рукахъ, онъ отвѣчалъ:
-- Да, это я! меня считаютъ умершимъ, не правда ли?