Гидденемъ вскорѣ возвратился и представить Гамилькару мальчика. То былъ жалкій ребёнокъ тощій и въ то же время обрюзглый, кожа его была такого же сѣроватаго цвѣта, какъ и смрадныя лохмотья, висѣвшія на его бедрахъ. Голова его уходила въ плеча, и онъ теръ руками глаза, наполненныя насѣкомыми.
Трудно было признать его за Ганнибала. Но времени не было выбирать другаго. Гамилькаръ посмотрѣлъ на Гидденема такъ грозно, какъ будто хотѣлъ его задушить.
-- Пошелъ вонъ! закричалъ онъ ему, и начальникъ невольниковъ скрылся.
Итакъ, несчастіе, котораго суффетъ давно страшился, приблизилось. Невѣроятныя средства придумывалъ онъ, чтобы избѣжать его. За дверьми раздался голосъ Абдалонима. Спрашивали суффета. Жрецы Молоха приходили въ нетерпѣніе.
Гамилькаръ закричалъ, будто его обожгли коннымъ желѣзомъ, и снова началъ быстро ходить по комнатѣ, какъ сумасшедшій; потомъ опустился на край перилъ и, упершись локтями въ колѣни, стиснулъ свой лобъ сжатыми кулаками.
Въ порфировой вазѣ было еще немного свѣжей воды для омовеній Саламбо. Подавляя въ себѣ отвращеніе и гордость, суффетъ положилъ туда ребёнка и, какъ торговецъ неграми, началъ мыть его и тереть скребницею и красною землею. Потомъ онъ вынулъ изъ шкаповъ, разставленныхъ вдоль стѣнъ, два куска пурпуру; одинъ надѣлъ мальчику на спину, другой на грудь и скрѣпилъ ихъ подъ ключицами двумя брильянтовыми застежками; голову его умастилъ духами, шею украсилъ янтарнымъ ожерельемъ, а на ноги надѣлъ лучшія сандаліи своей дочери съ пятками въ жемчугахъ. Въ гнѣвѣ и стыдѣ онъ топалъ ногами. Саламбо, помогая ему убирать мальчика, была такъ же блѣдна, какъ и онъ. Гебёнокъ радовался, ослѣпленный этимъ народомъ. Онъ дошелъ до такой смѣлости, что началъ бить въ ладони и прыгать.
Гамилькаръ повелъ его: крѣпко сжатъ онъ руку ребёнку, какъ будто боялся потерять его, и мальчикъ, которому было больно, потихоньку заплакалъ, едва поспѣвая бѣжать за Гамилькаромъ. И вдругъ послышался голосъ вверху невольничьяго острога подъ пальмою, жалобный, умоляющій голосъ, который тихо простонать: "господинъ, о, господинъ!..."
Гамилькаръ обернулся и увидѣлъ человѣка жалкой наружности, одного изъ тѣхъ несчастныхъ, которые жили въ домѣ безъ всякой надобности.
-- Что тебѣ нужно? спросилъ суффетъ. И невольникъ, весь дрожа, пробормоталъ: "Я отецъ его!"
Гамилькаръ пошелъ дальше. Но невольникъ шелъ за нимъ, сгорбившись, подогнувши колѣна и повѣся голову. Лицо его было искажено невыразимою скорбью. Рыданія, которыя онъ старался сдержать, душили его. Ему хотѣлось въ одно и то же время и спросить Гамилькара, и крикнуть ему: "сжалься!..." Наконецъ онъ осмѣлился дотронуться концомъ пальца до локтя господина.