-- Гдѣ же она? спросилъ онъ.
Ему сказали, что приходили разбойники посадить его въ темницу.
Онъ возразилъ: "Пусть придутъ, я ихъ всѣхъ убью!..."
Гамилькаръ разсказалъ тогда всю печальную истину. Но Ганнибалъ, въ негодованіи на отца, закричалъ, что онъ могъ бы уничтожить весь народъ, потому что онъ -- владыка Карѳагена. Наконецъ усталый отъ гнѣва и отъ напряженія силъ, Ганнибалъ погрузился въ тяжелый сонъ. Онъ бредилъ среди своихъ грезъ, развалясь на алой подушкѣ, закинувъ голову назадъ и опустивъ руку въ царственной позѣ.
Когда настала темная ночь, Гамилькаръ тихо поднялъ его и спустился съ нимъ безъ факела по ростральной лѣстницѣ. Проходя черезъ кладовыя, онъ захватилъ съ собою нѣсколько гроздій винограда и кувшинъ съ водою. Ребёнокъ проснулся передъ статуею Алета въ погребѣ, гдѣ хранились драгоцѣнности, и улыбнулся, какъ ни въ чемъ ни бывало, на рукахъ отца, при блескѣ огней, которые его окружали.
Теперь Гамилькаръ былъ вполнѣ увѣренъ, что у него не отнимутъ сына. Это было недоступное мѣсто, сообщавшееся съ морскимъ берегомъ посредствомъ подземелья, о которомъ зналъ одинъ суффетъ. Бросивши взглядъ вокругъ себя, онъ вздохнулъ широко и свободно. Потомъ онъ поставилъ сына на скамейку возлѣ золотаго щита.
Никто теперь не видѣлъ его, и онъ не имѣлъ нужды чего-либо остерегаться. Онъ окончательно утѣшился. Какъ мать, которая обрѣла своего потеряннаго первенца, бросился онъ на сына, прижалъ его крѣпко къ своей груди и смѣялся, и плакалъ, и осыпать его ласкательными именами и поцалуями; маленькій Ганнибалъ молчалъ теперь, устрашенный этими ласками.
Тихими шагами, пробираясь ощупью вдоль стѣнъ, воротился Гамилькаръ и вошелъ въ залу, въ которую, черезъ разщелину купола, проникалъ лунный свѣтъ. Среди залы спалъ наѣвшійся невольникъ, распростертый на мраморныхъ плитахъ. Гамилькаръ поглядѣлъ на него, и въ сердце его закралось что-то въ родѣ жалости. Концомъ своей котурны онъ накинулъ коверъ на голову невольника. Потомъ онъ поднялъ глаза и посмотрѣлъ на свѣтило Таниты, тонкій рогъ котораго сіялъ въ небѣ, и въ эту минуту суффету показалось, что онъ сильнѣе всѣхъ боговъ, и онъ почувствовалъ къ нимъ полное презрѣніе.
Между тѣмъ начались уже приготовленія къ жертвоприношенію. Въ храмѣ Молоха проломали стѣну дгя того, чтобы вынести мѣднаго бога изъ пролома, не дотрогиваясь до праха алтаря. Потомъ, какъ только взошло солнце, прислужники храма повлекли истуканъ на площадь Камона. Онъ подвигался задомъ, скользя на огромныхъ цилиндрахъ; плечи его были выше стѣнъ. Карѳагеняне разбѣгались куда могли, едва издали замѣчали его шествіе, потому что въ минуту гнѣва Ваала нельзя было даже смотрѣть на него безнаказанно. Благоуханія разнеслись но всѣмъ улицамъ. Всѣ храмы разомъ распахнулись, и оттуда вынесли ковчежцы на колесницахъ или на носилкахъ, которые несли жрецы. Огромные пуки перьевъ колебались но угламъ ковчежцевъ, и сіянія исходили изъ ихъ верхушекъ, оканчивающихся хрустальными, золотыми, серебряными или мѣдными шарами. Это были хананейскіе Ваалы, Мелькартъ, Камонъ, Эшмунъ и боги Натеки. Всѣ они изошли изъ высшаго Ваала и возвращались къ своему источнику чтобы преклониться предъ его силою и потонуть въ его блескѣ. Далѣе слѣдовали изображенія разныхъ нисшихъ боговъ, абаддиры -- камни, упавшіе съ лупы, которые вертѣлись въ пращахъ на серебряныхъ ниткахъ, и наконецъ, различные амулеты; появились забытые идолы и даже съ кораблей принесли пхд, вѣщіе символы. Казалось, весь Карѳагенъ сходился, движимый одной общей идеею смерти и разрушенія.
Передъ каждымъ ковчежцомъ шелъ человѣкъ съ широкимъ сосудомъ на головѣ, изъ котораго курились ѳиміамы. Облака дыма носились въ воздухѣ, и въ нихъ сквозили покровы, бахрамы и шитье священной утвари. Медленно подвигались ковчежцы по случаю страшной тяжести. Оси колесницъ зацѣплялись иногда въ улицахъ, и тогда набожные люди пользовались случаемъ притронуться къ богамъ своею одеждою.