Однажды, вечеромъ, услышали какіе-то тяжелые звуки и увидѣли вдали что-то красное. Приближались пурпуровыя носилки, съ страусовыми перьями по угламъ. На ихъ опущенныхъ занавѣсяхъ качались хрустальныя цѣпи и жемчужныя нити. Сзади слѣдовали верблюды, съ колоколами на шеѣ; вокругъ ѣхали всадники, залитые въ золото.
Все остановилось вблизи лагеря. Путники стали доставать изъ чахловъ свои круглые щиты, длинные мечи, шлемы. Одни изъ нихъ остались на мѣстѣ съ верблюдами, другіе двинулись впередъ. Показались знамена республики: голубые жезлы, съ лошадиными головами и кедровыми шишками но концамъ. Варвары вскочили и рукоплескали.
Несшіе носилки двѣнадцать негровъ подходили ровнымъ дробнымъ шагомъ. Они должны были идти то вправо, то влѣво: имъ мѣшали попадавшійся скотъ и шнурки носилокъ. Повременимъ раздвигала пологъ какая-то жирная, вся изукрашенная кольцами, рука, и слышенъ былъ сиплый голосъ, произносившій ругательства.
Носилки раскрылись, и взору предстала человѣческая голова, вздутая и безстрастно покоившаяся на огромной подушкѣ. Ея брови, похожія на двѣ дуги чернаго дерева, соединялись на переносьѣ, а въ курчавыхъ волосахъ сверкали золотыя песчинки. Лицо было такое поблеклое, что, казалось, его осыпали мраморною пылью. Туловище исчезало подъ овечьими шкурками, наполнявшими носилки.
То былъ суффетъ Ганнонъ, изъ-за медленности котораго Карѳагенъ проигралъ битву при Эгатскихъ Островахъ. Ганнонъ, говорили варвары, явился милостивымъ къ врагамъ послѣ гекатомпильской побѣды, лишь благодаря своей жадности: онъ всѣхъ плѣнниковъ продалъ, а республикѣ объявилъ о ихъ смерти.
Ганнонъ вышелъ изъ носилокъ пошатываясь и при помощи двухъ рабовъ.
Его ноги, обутыя въ войлочные, усыпанные серебряными лунками, сапожки, были забинтованы, какъ у муміи, и изъ лежавшихъ крестъ-на-крестъ тесемокъ проглядывало тѣло; животъ его вылѣзалъ изъ-подъ пурпуровой куртки, а складки шеи ниспадали на грудь, какъ у быка; вышитая цвѣтами туника Ганнона трещала подъ мышками; сверху на немъ былъ черный плащъ. И со своимъ большимъ голубымъ ожерельемъ, со своими золотыми запонками, съ тяжелыми своими серьгами Ганнонъ казался еще безобразнѣе, чѣмъ была.: онъ походилъ на какой-то грубо вырубленный каменный идолъ, на какую-то мертвую, покрытую блѣдной язвой, массу. Ястребиный носъ Ганнона дышалъ раздуваясь, а маленькіе, со слипшимися рѣсницами глаза блестѣли жосткимъ металлическимъ блескомъ. Двѣ серебряныя трубы возвѣстили начало его рѣчи. Онъ воздалъ хвалу богамъ и республикѣ, сказавъ, что для варваровъ была большая честь служить ей; затѣмъ перешелъ къ тяжести настоящихъ временъ. "Если у господина только три оливы, то не справедливо ли, чтобы онъ оставилъ двѣ для себя?" говорилъ старый суффетъ, вмѣшивая въ свою рѣчь пословицы и ища себѣ одобренія въ толпѣ.
Между тѣмъ толпа не понимала его финикійскаго языка (его окружили кампанцы, галлы и греки, прибѣжавшіе прежде другихъ, налегкѣ, безъ оружія). Онъ это замѣтилъ, смолкъ и переминался...
Ему пришло въ голову созвать военачальниковъ. Глашатаи возвѣстили его зовъ на общеупотребительномъ въ тѣ времена греческомъ языкѣ.
Часовые разогнали бичами толпы солдатъ, и начальники явились съ знаками своего достоинства и своихъ странъ.