-- Пей въ сласть питье возврата, приготовленное твоей рабыней.
-- Благодать да пребудетъ надъ тобою! отвѣчалъ онъ, и безсознательно взялъ сосудъ, который она ему подала.
Но онъ смотрѣлъ на нее такъ проницательно и сурово, что Саламбо, смущенная, проговорила:
-- Тебѣ сказали, о, господинъ!
-- Да, я знаю! отвѣтилъ Гамилькаръ тихо.
Говорила ли она о варварахъ, или это было сознаніе ея собственнаго проступка? И онъ сказалъ нѣсколько словъ о тѣхъ общественныхъ затрудненіяхъ, которыя надѣялся разсѣять.
-- Отецъ, воскликнула Саламбо: -- ты не изгладишь того, что неисправимо!
Тогда онъ отступилъ на нѣсколько шаговъ; Саламбо была поражена его удивленіемъ, потому что она говорила не о Карѳагенѣ, а о святотатствѣ, котораго соучастницей она сдѣлалась. Этотъ человѣкъ, котораго содрогались легіоны, котораго она почти не знала, былъ страшенъ ей, какъ богъ. Онъ угадалъ, онъ зналъ все; нѣчто ужасное должно было свершиться. Она воскликнула: -- Пощади!
Гамилькаръ медленно склонилъ голову. Она хотѣла повиниться и помогла произнести ни слова; ей хотѣлось излиться въ жалобахъ и услышать слово утѣшенія. Гамилькаръ боролся съ желаніемъ нарушить свою клятву. Но онъ хранилъ ее изъ гордости и страха уничтожить неизвѣстность и старался пронизать дочь своимъ взглядомъ, чтобы уловить то, что она скрывала въ глубинѣ души.
Подъ тяжестью этого взгляда, Саламбо съ трудомъ переводила духъ, и ея голова все болѣе и болѣе уходила въ плечи. Теперь онъ былъ увѣренъ, что она нала въ объятіяхъ какого нибудь варвара. Онъ задрожалъ и поднялъ оба кулака. Она вскрикнула и упала на руки женщинъ, столпившихся за нею.