Сорванцов. Я откроюсь тебе, княгиня, что каждую почту из Петербурга с трепетом писем ожидаю. Судьи, мои товарищи, решили одно дело, или, лучше сказать, смошенничали. Обиженный нашел в Петербурге покровительство, и сказывают, что всем нам беда будет.
Княгиня. Да ты неужели заодно был с бессовестными судьями?
Сорванцов. Нет, княгиня. Я согласился с ними для того, что не понимал дела, и мне пристойнее казалось им не противоречить, нежели признаться, что я не понимаю.
Княгиня. Ты имеешь разум, Сорванцов. Я не постигаю, какого бы дела ты понять не мог.
Сорванцов. Оно писано было таким темным слогом, что без проницания чрезъестественного понять его никак невозможно.
Княгиня. A propos! (К своей девушке.) Ты мне анонсировала господина Здравомысла; где ж он?
Девка (указывая на другую комнату). Вот здесь дожидается.
Княгиня. Проси его сюда. (Здравомысл входит.) Извините меня, сударь, что глупость людей моих заставила вас сидеть в скуке. (К девке.) Разве ты не знаешь, что я при мужчинах люблю одеваться?
Девка. Да ведь стыдно, ваше сиятельство.
Княгиня. Глупа, радость! Я столько свет знаю, что мне стыдно чего-нибудь стыдиться.