– О мой истинный друг, – отвечал ему Александр, – буде хочешь мне доказать свою дружбу, то будь сам другом Каллисфену.
– Если могу, государь! – отвечал Леонад, – но сомневаюсь. Приятно мне, когда подают вашему величеству благие советы, но не могу терпеть, чтоб от премудрейшего в свете государя отъемлема была слава его премудрости.
– Что значат слова твои? – вопросил Александр.
– Значат, государь, – сказал Леонад, – что сколь я доволен советами Каллисфена, столь гнушаюсь поведением его при сем самом случае. Вообразите, ваше величество, что вчера ввечеру при двадцати свидетелях, которых я сейчас могу представить, отзывался он о вас как о слабом юноше, которого может он заставить делать все, что ему угодно; но мне известно, государь, ваше собственное проницание. Вы знаете свойство человека. Каллисфен, может быть, нескромен, но вам советами полезен; пусть свет ему и верит, что без него не умели б вы сами быть великодушны, но…
– Дивлюсь, – перервал Александр в смятении речь его, – как при толикой мудрости Каллисфен может столь ослеплен быть самолюбием, чтоб меня считать ребенком.
– Ваше величество! – говорил любимец, улыбаясь льстивым образом. – Вселенная чувствует, что вы из ребят уже вышли.
– С чего же Каллисфен думает?..
– Не смею сказать, с чего… – перервал он.
– Скажи, скажи, мой друг! – просил усильно Александр.
– С того, – отвечал Леонад, спустя голос и запинаясь язвительно, – с того… что… я думаю… он… ученый дурак.