— Какую отраву? — прошептал Шарль, проводя рукой по бледному лицу.
Аббат продолжал тем же прерывающимся голосом:
— Отраву, превращающую человека в животное... Разрушающую его человеческие способности, делающую его...
— Ага, этот яд... помню... да нет же! Сказки! Мой сын, Зоммервиль, превращенный в животное!.. Мой сын, молодой, любимый сын!..
Он смеялся, плакал, ломал руки. Глубоко тронутый Тулузэ пытался утешить его.
— То, что сделано человеком, может быть им же исправлено. Есть среди индейцев люди, которые мне преданы; они нам помогут, не теряйте надежды!.. Попробуем сначала спросить Пабло.
— Мой сын... Бедное дитя! Значит, я сам...
Он опустился в кресло, а миссионер подвел индейца к двери, за которой раздавались пронзительные крики, те самые незабываемые крики, о которых он когда-то рассказывал — и все-таки они заставили аббата содрогнуться. Он уже входил в комнату, когда Пабло схватил его за руку, и одним словом выразил свое впечатление: «вахимахура!» Стоя перед больным, который непрерывно кричал, глядя на них тупыми глазами, они обменялись несколькими словами на языке индейцев...
Зоммервиль внезапно вскочил с места.
— Тулузэ, вы говорили, что есть противоядие? Я помню, вы говорили! Где Браво? Он знает противоядие? Где Браво?