-- Мы какъ-нибудь протянемъ, отвѣчалъ съ легкомысленной улыбкой Майльсъ, не подозрѣвая, какія страшныя бѣдствія и униженія ожидали его и другихъ честныхъ, гордыхъ рабочихъ въ самомъ близкомъ будущемъ.-- Если будемъ получать половинное жалованье, то и расходы сократимъ на половину, поурѣжемъ тутъ, поубавимъ тамъ и все же не будемъ унывать.
-- Но мой дядя и пасторъ Понсонби говорили вчера, что будетъ время, когда прекратится всякая работа, а, слѣдовательно, и всякое жалованье.
-- Да, если война долго продлится и блокада портовъ будетъ очень строгая, то дѣло, вѣроятно, дойдетъ до этого, сказалъ спокойно Майльсъ: -- но у многихъ рабочихъ отложена копейка на черный день. Мы будемъ жить на эти деньги до счастливыхъ временъ.
Спустя полгода послѣ этого разговора, тысячи жилищъ рабочихъ были обнажены и послѣдняя мебель продана ради куска хлѣба. Многіе изъ банковъ лопнули и не одинъ гордый труженикъ былъ принужденъ съ поникшей головой и растерзаннымъ сердцемъ просить милостыни у благотворительныхъ комитетовъ. Но тогда еще не появилось въ Таймсѣ письмо, вызвавшее слезы на глазахъ читателей ланкаширскаго рабочаго о несчастныхъ дѣвушкахъ съ румянцемъ стыда на щекахъ, останавливавшихъ его на улицахъ и тихо, почти шопотомъ говорившихъ: "дайте намъ кусокъ хлѣба". Еще страшная паника не разразилась со всѣми ея ужасными лишеніями, а только наступала роковыми, неизбѣжными шагами.
Съ этотъ первый день половинной работы Майльсъ былъ даже доволенъ излишку свободнаго времени и не отчаявался въ будущемъ, а потому очень весело разговаривалъ за Адріенной. Однако, вскорѣ его рѣвнивый глазъ замѣтилъ въ ней какую то перемѣну. Она не была холодна съ нимъ и въ ея обращеніи хотя и слышалась прежняя задушевность, но все-таки замѣтна была перемѣна. При каждомъ звукѣ, а тѣмъ болѣе при шумѣ шаговъ на лѣстницѣ, она вздрагивала и смотрѣла на дверь съ какимъ-то волненіемъ.
-- Вы ждете кого-нибудь? спросилъ, наконецъ, Майльсъ.
-- Я... нѣтъ. Кого мнѣ ждать? Займемся лучше чтеніемъ "Ифигеніи". Вотъ книга.
Она при этомъ не посмотрѣла на него и, когда онъ открылъ книгу, то на лицѣ ея показалось странное, напряженное выраженіе. Сердце Майльса болѣзненно сжалось какой-то безсознательной, инстинктивной болью, знакомой только любящему человѣку. Но онъ ничего не сказалъ, а послушно принялся читать. Однако, ни онъ, ни она не занимались, какъ всегда, всѣмъ сердцемъ. Она считала его очень способнымъ ученикомъ и, привыкнувъ къ широкому, гортанному произношенію ланкаширцевъ, онъ очень легко усвоилъ себѣ нѣмецкій языкъ. Съ своей стороны, Майльсъ цѣнилъ, какъ рѣдкую жемчужину, часъ, посвящаемый Адріенной разъ или два въ недѣлю на этотъ урокъ. Къ тому же, она въ это время думала только объ урокѣ, только о немъ, и сознаніе этого было для него блаженствомъ. Но въ этотъ день, она впервые не слушала, что онъ читалъ, не смотрѣла на него, и его душевное безпокойство увеличивалось съ каждой минутой. Онъ не объяснился еще въ своей любви и, напротивъ, старательно скрывалъ свое пламя, боясь оскорбить ее или оттолкнуть отъ себя. Онъ не имѣлъ никакого права спросить, что было съ нею, отчего ея вниманіе не сосредоточивалось на его чтеніи. Этотъ самый фактъ дѣлалъ еще чувствительнѣе для него происшедшую въ ней неожиданную перемѣну.
Вдругъ она взглянула на него и сказала съ замѣтнымъ смущеніемъ.
-- Я хочу съ вами поговорить. Бросьте чтеніе. Я должна вамъ сказать кое что; мнѣ уже давно слѣдовало вамъ это сказать.