Вильсонъ и Бэнъ засмѣялись, но не отъ добраго сердца. Тори или какой бы то ни было видъ консерватора былъ плохой птицей въ глазахъ тансопскихъ гражданъ, но они всегда соединяли мысль о тори съ безвредной старухой или низкимъ выскочкой, какъ мистеръ Спенслей, а никому не входило въ голову, что такой вредный человѣкъ, какъ отсутствующій хозяинъ бумагопрядильни, Себастьянъ Малори, могъ быть торіемъ.

-- Онъ стыдится Тансопа, рабочихъ и фабрики, благодаря которой онъ забавляется за границей. Вотъ почему онъ не вернется домой.

-- А кто вамъ все это объяснилъ, Майльсъ? спросилъ Вильсонъ, съ уваженіемъ смотря на молодого человѣка.

-- Я не могу сказать, но я слышалъ это не отъ лакеевъ. Источникъ моихъ свѣденій достовѣрный, и я это уже давно подозрѣвалъ. мнѣ подробно разсказывали его жизнь заграницей. Онъ тамъ возится съ пасторами и хочетъ, во что бы то ни стало, сбросить съ себя клеймо фабриканта. Онъ съ этой цѣлью женится на дочери лорда; такъ всегда поступаютъ лавочные консерваторы, и она спуститъ всѣ его деньги; а если онъ вздумаетъ сказать ей слово, то она закричитъ, что его деньги воняютъ хлопчаткой, и она хочетъ отъ нихъ поскорѣе избавиться.

-- Нѣтъ, нѣтъ, неужели! воскликнулъ съ чувствомъ Вэнъ.

-- Да, я знаю, что она это сдѣлаетъ, произнесъ Майльсъ съ негодованіемъ, словно красивая и гордая аристократка стояла передъ нимъ:-- развѣ намъ всѣмъ неизвѣстно, что случилось съ сыномъ Джэка Брайерлея и какъ...

Бумъ! бумъ! бумъ! загудѣлъ на дворѣ большой колоколъ. Было двѣ минуты седьмого. Вильсонъ вытянулся, сталъ быстро переворачивать лежавшія передъ нимъ бумаги и позвалъ Вэна къ себѣ на помощь. Разговоръ о достоинствахъ и недостаткахъ Себастьяна Малори, ясно доказывавшій справедливость теоріи, что отсутствующіе всегда неправы, прекратился; вскорѣ контора наполнилась нетерпѣливой толпой рабочихъ, толкавшихся, пихавшихъ другъ друга и спѣшившихъ поскорѣе получить плату за свой семидневный трудъ.

Майльсъ, сидя на высокой табуреткѣ, въ глубинѣ конторы, молча слѣдилъ за тѣмъ, какъ Вильсонъ и его помощникъ выдавали жалованье. Передъ его глазами проходила довольно грязноватая толпа, въ чемъ онъ легко могъ убѣдиться нетолько зрѣніемъ, но и обоняніемъ. Молодыя дѣвушки съ обнаженными руками, въ длинныхъ засаленныхъ передникахъ, проталкивались впередъ, грубо работая локтями, и громкимъ голосомъ перекидывались самыми неизящными выраженіями съ тѣснившимися въ конторѣ рабочими. Послѣдніе были люди мелкаго роста, блѣдные, изнуренные, нѣкоторые просто уроды, другіе только испитые, замученные сидячимъ трудомъ; но тамъ и сямъ виднѣлись умный лобъ, удивительные глаза, блескъ которыхъ приводилъ въ трепетъ каждаго посторонняго наблюдателя, замѣчательный ротъ съ тонкими поэтическими очертаніями и мощныя, дышавшія силой скулы. Увидавъ подобные глаза, лобъ или скулы, вы уже не удивлялись, если при васъ говорили: "Манчестеръ управляетъ Англіей" или "что думаетъ сегодня Ланкаширъ, то будетъ завтра думать Англія". Вообще это была некрасивая, но въ своемъ родѣ внушительная, могучая толпа. Она тронула бы душу "Поэта хлѣбныхъ-законовъ", Джеральда Масси, или "Ланкаширскаго работника", но показалась бы вѣроятно отвратительной болѣе утонченнымъ бардамъ и писателямъ, а живописецъ не нашелъ бы въ ней рѣшительно ничего веселящаго его глазъ.

Майльсъ составлялъ поразительное исключеніе среди своихъ товарищей, по красотѣ и физическому развитію, если не по умному выраженію лица. Онъ по временамъ мѣнялся поклонами съ тѣмъ или другимъ изъ рабочихъ, и не одна молодая дѣвушка засматривалась на него и, уловивъ его серьёзный взглядъ, привѣтливо улыбалась. Онъ отличался отъ прочихъ рабочихъ не одною красотою и нѣсколько высшимъ положеніемъ, а и многимъ другимъ, и никому лучше это не было извѣстно, какъ работницамъ. Но ихъ улыбки и нѣжные взгляды не вызывали любезныхъ отвѣтовъ. Майльсъ не обращался грубо съ дѣвушками, какъ нѣкоторые изъ его товарищей, но за то онъ не обращалъ на нихъ никакого вниманія и мало говорилъ даже съ молодыми женщинами своего собственнаго семейства.

Онѣ всѣ проходили мимо него -- и уродливыя, и красивыя, и посредственныя; брюнетки и блондинки, толстыя и худыя, высокія и низенькія, умныя и глупыя на взглядъ. Тамъ и сямъ виднѣлось блѣдное, задумчивое лице, окаймленное русыми кудрями, и съ тонкими, нѣжными чертами, какъ у мадонны, или блестящіе черные глаза брюнетки, съ пунцовыми щеками; но ни одно лицо, ни веселое, ни грустное, ни пикантное, ни томное не вызвало краски на щекахъ Майльса. Онъ смотрѣлъ на всѣхъ равнодушно, за то прямо въ глаза, что было всего возмутительнѣе, и не замѣчалъ ихъ. Вдругъ въ дверяхъ показалась дѣвушка, выше ростомъ остальныхъ работницъ. Тогда онъ пересталъ насвистывать въ полголоса, всталъ съ табуретки и пробормоталъ себѣ подъ носъ: "наконецъ-то и Мэри" и, подойдя къ Вильсону, спросилъ слѣдуемыя сестрѣ за недѣлю осьмнадцать шиллинговъ. Ему тотчасъ выдали деньги, и онъ протолкался сквозь толпу къ дверямъ.