Перед ним был свой, русский корабль, готовый к далекому плаванию.
Мимо бежали воды Невы, спешившие к морю, и, глядя на них, он на секунду задумался, отдавшись переполнявшим его чувствам, затем сказал корабельному мастеру Мелехову:
— Работа твоя, Милий Терентьевич, весьма мне по душе. Но мореходность нашего судна еще вселяет в меня сомнение. Ход его, остойчивость, послушание рулю — все сие скажется лишь в походе. Что ты думаешь, Петр? — и Головнин обернулся к Рикорду.
— Теперь и я ничего не скажу, — ответил тот. — По осени казалось, почитай, неимоверным, чтобы можно было за зиму приготовить из лесовоза мореходный шлюп. А вот готов красавец-корабль.
— Весьма радостно слышать столь благоприятственные речи,— отвечал Мелехов, поклонившись офицерам.
Волосы старика были схвачены ремешком, борода растрепана, и одет он был, как простой плотник, хотя то был хорошо известный всему Адмиралтейству корабельщик.
— Да, весьма радостно, — повторил он. — Но прошу выслушать и мое слово... Мы не строили здесь морского шлюпа от самого киля. А потому я еще с осени обращал внимание Василия Михайловича, что лучше было бы купить готовое судно в Англии, хотя в работу своих рук и верю.
— Так, — подтвердил Головнин. — Но я того не хотел. Для нас, российских людей, пристало плавать на своих собственных судах. И это плавание мы вменяем себе в обязанность совершить на русском судне, слаженном нашими русскими мастерами, из наших русских материалов — леса да железа. Довольно нам смотреть из рук иностранцев. На чужих судах мы немало плавали и показали, что мореходцы и у нас имеются весьма искушенные и в своем деле смелые. Взять хотя бы «Неву» и «Надежду», которые только что возвратились из плавания в наши американские владения. Добро плавали. Но то русские суда лишь по флагу, ибо оба куплены в Англии. И не то меня сейчас заботит, Милий Терентьевич. Я знаю, судно у нас теперь есть. Думаю лишь о том, как провести его в Кронштадт. Ведь не пройдет оно через бар в устье Невы?
— Боюсь, Василий Михайлович, что не пройдет, — подтвердил Мелехов. — Осадка у нас, без груза, десять футов, а на баре такая глубина бывает только в самые сильные осенние норд-весты.