Ночью высокой волной выбило стекла в большой галерее, куда выходила капитанская каюта, и ее залило водой. Закатав штаны по колена и вооружившись шваброй, Тишка собирал воду в каюте. Покончив с этой работой и насухо вытерев пол, он начал выбирать из сундука Головнина подмоченные водою вещи. На дне сундука он нашел простую липовую дудочку, очень похожую на ту, что когда-то подарил своему барчуку Васе.
«Ишь ты, — подумал Тишка, — барин, а дудку мужицкую бережет. Видно, тоже от нечего делать балуется».
Дудочка была в порядке, и Тишка, прислушавшись к шуму катившихся за кораблем высоких волн, приложил ее к губам и извлек из нее знакомый высокий звук. И тут же вспомнил и Гульёнки, и свою мать, всегда грустную Степаниду, и сестренку Лушку, в ее одевке из мешковины, и белых гусей, и зеленую мураву, на которой они паслись.
Так его и застал с дудочкой в руках Василий Михайлович, заглянувший на минуту в каюту, — Тишка не успел ее спрятать. Головнин засмеялся.
— Нашел-таки свою свирель? Ведь это твоя, что ты мне тогда подарил. Помнишь?
— Помню, — отвечал Тишка.
И затем молча полез за пазуху и достал висевший на гайтане кожаный мешочек и извлек оттуда большой серебряный рубль с изображением царицы.
— А это помнишь, Василий Михайлович? — спросил Тишка.
— Помню, — отвечал удивленный Головнин. — Так ведь тогда его у тебя отобрали?
— Отобрали, а потом тетушка сжалились, велели отдать, раз, мол, барчук подарил. Так я его и ношу с той поры на гайтане, не трачу. Тебя помню.