— Ежели он беден, — продолжал Хлебников, — значит слаб. Как же они могла напасть на русский корабль и посмели захватить нас в плен? Ужели не побоялись возмездия Российской державы?

— Я и сам о том думаю, — признался Головнин, — но объяснить пока не могу.

— Ужели, — снова спросил Хлебников, — они ведают что-либо о наших делах в Европе, как вы однажды сказывали?

— Может быть, наоборот, они вовсе ничего не ведают о силе нашего отечества, — ответил Головнин и быстрее зашагал вперед.

Так продолжал двигаться в неизвестном направления этот печальный кортеж. Между тем раны на руках пленников уже начинали угрожать им антоновым огнем[13]. Тогда начальник конвоя, при остановке в одном большом селении, пригласил японского лекаря, который переменил узникам повязки, присыпав загноившиеся места каким-то белым порошком, и наложил пластырь лилового цвета, после чего пленники, почувствовав большое облегчение, могли спокойно спать, не испытывая таких сильных болей.

«А лекари их искусны в медицине, — подумал Головнин. — Откуда это? Не опыт ли то древней медицины Китая или Тибета?»

При остановках в селениях поглазеть на пленников собиралось множество народу. Тут были и старики, и молодежь, мужчины, женщины, дети. Они с любопытством и наивностью полудикарей рассматривали невиданных, не похожих на них людей, к тому же опутанных веревками, босых, полураздетых, которых солдаты веля на арканах.

На одной из дневок конвоиры, узнав от Алексея, что картинку, положенную в кунаширской гавани в кадку, рисовал Мур, попросили его изобразить на бумаге корабль, на котором русские пришли в Кунашир. Мур сделал прекрасный рисунок. В награду за это ему ослабили веревки в локтях. А жители селения, узнав, что среди русских есть художник, завалили его заказами, прося написать на память на принесенных ими веерах кто русскую азбуку, кто японскую русскими буквами, кто цифры, кто русские имена. Заказов было так много, что Василий Михайлович в шутку сказал:

— Сдается мне, что Федор Федорович скоро сам будет просить, чтобы ему снова связали руки.

Страсть японцев к надписям и картинкам была столь велика, что приводила Василия Михайловича в удивление.