Эту маленькую речь Алексей произнес с такой твердостью, с таким чувством, с таким необычным для него красноречием, что Головнин сказал Хлебникову по-французски:
— Как хотите, Андрей Ильич, а я ему верю...
— Но поверят ли этому японцы? — отвечал по-русски Хлебников, понимавший французский язык, но не говоривший на нем. — Не подумают ли, что мы его подучили?
Алексей, с горящими от волнения глазами слушавший разговор, возразил:
— Пущай не верят. Мне все равно. Хочу перед богом сказать всю правду. Пущай меня убьют, за правду подохну!
Бедняга так разволновался, что в глазах у него показались слезы. Василия Михайловича это так тронуло, что он сказал, по-прежнему по-французски:
— Подумаем, Андрей Ильич, как объяснить японцам обман, не обвиняя в ложном показании этого человека.
Но Алексей не стал дожидаться. При первом же удобном случае он сам заявил Кумаджеро, что товарищи его обманули японцев, сказав, будто они были подосланы русскими, в то время как приехали для торговли. Кумаджеро был так удивлен, что на мгновенье даже потерял дар речи, а затем возмущенно крикнул курильцу:
— Ты дурак или безумный? Ты знаешь, что тебе за это будет?
Но Алексей твердо стоял на своем, заявляя, что он говорит чистую правду, за которую готов умереть.