Глава четырнадцатая
ПЕРЕВОДЧИК МУРАКАМИ-ТЕСКЕ
Однако Головнин продолжал относиться с недоверием не только к словам буньиоса Аррао-Тодзимано-ками, но и к его делам. Привыкнув за четыре с лишним месяца своего тяжелого плена к притворной ласковости и деланной учтивости японских чиновников и городских жителей и пытливо приглядываясь к этим людям, Василий Михайлович начинал понимать, что все эти губернаторы, первые и вторые после них чиновники и писцы, сидящие на цыновках, с их добрыми речами и поклонами, с их кисточками, быстро бегающими по бумаге, с их рисовыми конфетами в лакированных ларцах, не принесут узникам ничего хорошего.
Гимниягу будет писать и ссылаться на стрибиагу, стрибиагу — на буньиоса, буньиос — на сиогуна или правительство в Эддо, а там еще сам император... Не только семеро русских узников, но, видимо, множество и японского люда пропадает в этой многослойной сети, которой не разорвать без внешней силы. Но где она, эта сила?
Что сейчас делается в далеком отечестве — неведомо.
«Один лишь выход — бежать!» — снова думал Головнин.
То была смелая и дерзкая мысль, ибо кругом лежало море. Но не оно ли вечно служит дорогой морякам? Не оно ли вывело их уже однажды из другого плена? Нужно лишь терпение. Но способны ли к тому его товарищи? Ибо тяжкие страдания порою и против воли человека уносят силы, если исчезает надежда. Даже силачи Макаров и Симанов обмякли и выглядели стариками. Даже обычно тихий и добродушный Хлебников становился мрачным и молчаливым. Никто из них не верил буньиосу Аррао-Тодзимано-ками и ждал новых бед. Действительна вскоре на столе пленников снова появилась похлебка из редьки и кусочки соленых огурцов, вместо свечей опять стал гореть рыбий жир в бумажном фонаре. Снятые с пленников веревки караульные снова принесли и повесили, на том самом месте, где они были раньше.
В эти дни Кумаджеро привел к русским молодого человека, лет двадцати пяти, по имени Мураками-Теске, и сказал Василию Михайловичу, что буньиосу Аррао-Тодзимано-ками угодно, чтобы пленники учили Теске русскому языку. Это обстоятельство показалось Василию Михайловичу самым тревожным и подозрительным признаком. Не значило ли это, что японцы и впрямь готовят пленникам вечную неволю, пытаясь сделать ив них своих учителей?
— А зачем то нужно буньиосу, если он хлопочет о том, чтобы возвратить нас в наше отечество? — спросил Головнин у Кумаджеро.
— Мы будем вдвоем с Теске проверять ваше дело, — отвечал Кумаджеро. — Японский закон требует для каждого дела двух переводчиков.