Долго спорили об этом, и на общем совещании узников было решено больше не скрываться от Алексея. На прогулке во дворе тюрьмы узники признались курильцу, что собираются бежать и предлагают ему участвовать в побеге. Алексей сначала испугался, побледнел и даже не мог выговорить в ответ ни слова, но затем, приободрившись, сказал Василию Михайловичу:
— И я с вами! Я такой же русский, как и вы. У нас одна бога. Худо ли, хорошо ли, а куда вы — туда и я. В море ли утонуть или японцы убьют — вместе все лучше. Спасибо тебе, капитана, что не покинул меня!
Бежать было решено ночью, когда караульные уходят спать и запирают тюрьму на замок. Ждали благоприятной ночи.
И она вскоре наступила. Восьмого марта поднялся восточный ветер с туманом и дождем, что весьма благоприятствовало побегу. Однако вскоре небо прояснилось и ветер переменился, приняв западное направление. При таком ветре нельзя было переплыть пролив ни на веслах, ни под парусами, поэтому решено было побег отложить.
С утра все узники были в сильном волнении, особенно Мур, который становился все раздражительнее, беспокойнее и, наконец, неожиданно заявил, что он не уйдет, ибо принял твердое решение ожидать своей участи в заточении.
Услышав слова Мура, Хлебников подошел к нему, дрожа и сжав кулаки, словно готовясь ударить его. Но Василий Михайлович остановил штурмана, хотя и сам был бледен и руки у него дрожали. Он сказал Муру:
— Печальную участь готовите вы себе, Федор Федорович.
— Я не ребенок и в ваших советах не нуждаюсь! — отвечал Мур. — Я не хуже вас знаю, что мне делать!
С этого дня Мур резко изменил свои отношения с товарищами, начал избегать их, перестал с ними разговаривать, на обращенные к нему вопросы отвечал односложно или грубо, а то и совсем не отвечал.
И в то же время с японцами он сделался крайне почтительным, начал перенимать их обычаи, разговаривать и здороваться по-японски, приседая, касаясь ладонями коленей и низко кланяясь, что удивляло немало и самих японцев.