Однажды путь беглецам преградила высокая, покрытая мхом скала. Подняться на вершину ее Головнин не мог, держась за кушак Макарова, ибо при таких условиях сам Макаров не в силах был бы преодолеть это препятствие. И вот, укрепив здоровую ногу на небольшом каменном выступе, а больную перекинув через склонившееся молодое деревцо, росшее среди камней, Головнин стал дожидаться, когда Макаров поднимется наверх и поможет ему. Но Макаров так ослабел, что, поднявшись на скалу, упал без чувств. Вдруг выступ, на который опирался Василий Михайлович, обрушился под тяжестью его тела. Он схватился за ствол деревца и повис на нем на одной руке, как когда-то над палубой брига «Феникс».
Между тем Макаров продолжал неподвижно лежать на вершине утеса. А Хлебникова и остальных товарищей поблизости не было, — они поднимались на скалу где-то стороной. Схватиться за деревцо второй рукой Василий Михайлович не мог и продолжал висеть над стосаженной пропастью. Боль в руке становилась такой сильной, что мутилось сознание. Взглянув в отверстую под ним бездну, он почувствовал, что сейчас сорвется и упадет...
Но пришедший в себя Макаров уже спешил к нему на помощь.
— Держись, Василий Михайлович! — крикнул он и, упершись ногой в едва заметный выступ камня, кинул Головнину колец спасительного кушака, за который тот ухватился свободной рукой. Собрав остаток сил, Макаров вытащил своего капитана на утес, рискуя вместе с ним полететь в бездну.
Глава восемнадцатая
ТЯЖКИЕ ИСПЫТАНИЯ
Горам не было конца. Все круче становились подъемы, все чаще неприступные скалы преграждали путь. Мертвая тишина стояла вокруг. Не слышно было ни птиц, ни зверей. Безмолвная пустыня лежала впереди. Каждый шаг стоил нечеловеческих усилий. Лица беглецов распухли от укусов бесчисленных комаров и были покрыты ранами.
Веселый и добродушный Шкаев перестал шутить и брел, понуря голову. Макаров, тащивший Василия Михайловича на своем кушаке, все чаще останавливался сам и ложился отдохнуть, тяжело дыша. Руки его были в крови, пальцы разодраны об острые камни, за которые приходилось хвататься при крутых подъемах. Лицо его, заросшее бородой, покрытое грязью и потом выражало тяжкие страдания. Иногда он тяжело вздыхал, иногда бормотал еле слышно:
— Дойдем ли, братцы?..
Хмурый Васильев, с голодным взглядом потухших, ввалившихся глаз, тоже еле шел, держась позади остальных. Симанов часто тихо стонал. Хлебников, занятый своим самодельным компасом и поисками лучшей дороги, не жаловался, хотя страдал не меньше других. А все силы и мысли самого Василия Михайловича были заняты тем, чтобы преодолеть боль в ноге и не останавливаться.