При расставании японцев наделили подарками, которые они брали тайно друг от друга и притом лишь в виде таких вещей, которые можно было запрятать в широкие рукава халатов. Открыто, без всякого опасения, они принимали лишь книги и географические карты. Это было все, что разрешали им брать в подарок власти и что, как полагали в Эддо, могло когда-нибудь пригодиться Японии.
Наконец 10 октября 1813 года «Диана» подняла паруса. Корабль шел к родным берегам.
Не было теперь большей радости для Василия Михайловича и бывших пленников, как стоять на палубе, следя взором за тем как все более ширятся размахи тяжелых волн.
Головнин не сходил с вахтенной скамьи. Да и море становилось все беспокойнее. Погода не сулила легкого плавания. Ночью поднялся такой шторм, которого шлюп не испытал ни разу за все время своего плавания, даже у мыса Горн.
Корабль поднимало, как щепку, на неизмеримую высоту и оттуда швыряло в бездну. Между тем «Диана» была уже не та: она состарилась. Течь все усиливалась, и, несмотря на то, что беспрерывно работали все помпы, вода в трюме ниже сорока дюймов не опускалась.
Василий Михайлович всю ночь не покидал вахты, сам управляя кораблем, а Рикорд следил за состоянием трюма. Паруса были убраны. Шлюп лег в дрейф. Все люки и пушечные порты были накрепко задраены. С минуты на минуту можно было ждать беды.
И все же эту великую ярость морских волн и ветра, грозящих гибелью, Головнин не променял бы на самый спокойный день, проведенный им в японском плену. Он по-прежнему управлял кораблем так спокойно и уверенно, будто не расставался с ним ни на один день.
Когда шторм достиг высшей силы, он отдал на всякий случай приказание:
— Приготовить гребные суда!
— Неужто, — воскликнул Хлебников, стоявший рядом с ним, — мы претерпели столько страданий лишь для того, чтобы, дождавшись вожделенного мига свободы, погибнуть в виду этих проклятых японских берегов?