Ваня покачал головой. Не то, не то он говорит, что хотелось сказать Ване.
Ваня беспокойно заерзал на месте и приподнялся со ступеньки.
Но в это время на трибуну уже взобралась хромая девочка с бледным лицом.
— Напишите, чтоб было жалко кого-нибудь, — тихо сказала она и добавила: — и еще про холодные страны.
— Нет! — крикнул с места, подняв кулак, рыжий мальчик. — Мне интересно про гражданскую войну, как Чапаев дрался!
Потом взошла на трибуну еще одна девочка, маленькая, в веснушках, с косами, завившимися на кончике в одно кольцо. Она то краснела, то бледнела и, забыв, что ей хотелось сказать, прочла басню Крылова «Волк и журавль».
Взрослые улыбались.
Но Ваня выслушал и ее. Сердце его громко стучало. Никто из этих детей, учителей, родителей — никто не знает, что он раньше писателя-инженера догадался сделать из гвоздей и резинки заводной паровоз, что у него есть мельница.
Ваня взошел на трибуну.
На стриженой голове его торчал огромный узел от платка, концы которого болтались, как уши лягавой. Ноги едва волочили тяжелые валенки. Глаза у Вани были большие и светлые, как лед. Он повернулся к девочке, все еще стоявшей на трибуне, и протяжно, тонким голосом сказал ей: