Бешеный крик монголов раздался в ущелье, тут же, под ногами Тугара Волка. Это был отряд, посланный им верхней дорогой наперерез дружинникам; снизу он ударил теперь на тухольцев.
— Бежим вниз! — вскричали тухольцы, но с одного взгляда убедились, что вся надежда на спасение рухнула. У входа внизу чернелась уже вторая группа монголов, шедшая навстречу им, чтобы наглухо запереть их в этой каменной клетке.
— Вот когда смерть нам! — сказал Максим, вытирая о кожух убитого, лежащего у его ног монгола свой окровавленный топор. — Товарищи, смело в последний бой!
И как же смело ринулись они! Собрав последние силы, ударили на монголов и, несмотря на неудобную, покатую местность, выгодную для монголов, еще раз смешали их ряды, еще раз нанесли им жестокий урон. Однако монголы силою своего разгона потеснили их вниз и расстроили их ряды. Геройски защищаясь, падали молодцы один за другим, только один Максим, хоть и дрался, как лев, не получил еще ни одной раны. Монголы избегали его, а если и нападали на него, то лишь в надежде выбить оружие из его рук, взять его живым. Таков был ясный приказ Тугара Волка.
Вот наскочил и второй монгольский отряд снизу: тухольцев стиснули в лишенной выхода каменной клетке, прижали к стене, и перед ними осталось столько свободного пространства, сколько могли они очистить своими мечами и топорами. Но руки тухольцев начинали слабеть, а монголы знай лезут и лезут на них, как волны в половодье. Уже некоторые, потеряв последнюю надежду и видя невозможность дальнейшей борьбы, вслепую бросались в самую гущу монголов и тут же погибали, рассеченные топорами. Другие, шепча молитвы, жались еще к стене, словно она могла оказать им какую-нибудь помощь; третьи, хоть по виду и защищались, но уже бессознательно, машинально взмахивая топорами, и смертельные удары, наносимые монголами, обрушивались уже на их бесчувственные и бездыханные трупы. Лишь небольшая горсточка самых сильных — пятеро их было, — окружив Максима, держалась еще стойко, подобно вершине скалы среди разбушевавшейся стихии. Три натиска монголов отразила эта горсточка воинов, стоя на груде трупов, словно на башне; уже мечи и топоры в руках героев иступились, одежда их, руки и лица были сплошь залиты кровью, — но все еще резко и отчетливо раздавался голос Максима, воодушевлявший товарищей на борьбу. Тугар Волк полусердито, полуизумленно смотрел на удальца сверху.
— Ей-богу, славный молодец! — молвил он сам себе. — Не удивляюсь, что он очаровал мою дочку. И меня самого он мог бы пленить своей рыцарской отвагой!
А затем, обернувшись к своим монголам, стоявшим у края обрыва, он крикнул:
— Вперед, прыгайте на них! Пора кончать эту резню! Лишь этого (указал на Максима) не трогайте!
И все разом, подобно тяжелой скале, обрушились монголы сверху на непобежденную еще кучку героев и повалили их наземь. Еще раз прозвучал бешеный крик, еще раз схватились монголы с тухольцами, но теперь ненадолго. На каждого из героев наваливалась целая толпа монголов — и все удальцы полегли мертвыми. Только один Максим стоял еще, как дуб среди поля. Он рассек голову тому монголу, который наскочил было на него, и уже замахнулся на другого, как вдруг чья-то сильная рука железными тисками сдавила его сзади за горло и швырнула оземь. Упал побежденный коварством Максим, и над ним, багровое от ярости и напряжения, склонилось лицо Тугара Волка.
— А что, смерд? — насмешливо кричал боярин. — Видишь теперь, что я умею держать слово? А ну-ка, дети, закуйте его в железные цепи!