Боярин стоял, оторопев, перед Максимом и ушам своим не верил. «Неужели это возможно?» — сверкнула у него молнией мысль, но сейчас же погасла, и что-то защемило у него на сердце. Как ни сильна была недавно его вражда к Максиму, все же ему нравилась его рыцарская твердость и непреклонность; оттого теперь, когда он услышал из уст Максима эти слова, ему показалось, что в его сердце обрывается что-то глубокое и святое, обрывается последняя нить его веры в человеческую честность и постоянство.
— Юноша, — вскрикнул он, — что ты говоришь? Ты хотел бы сделать нечто подобное?
— Что же, боярин, — отвечал не то печально, не то насмешливо Максим, — сам же ты сказал, что сила солому ломит.
— Но ты, ты, который недавно еще клялся: «предпочитаю, мол, умереть, чем пойти на предательство»?..
— Что поделать, — отвечал тем же тоном Максим, — раз нельзя сдержать клятву, так нельзя.
— И ты, такой слабовольный, смеешь думать, что моя дочь будет любить тебя? — воскликнул гневно боярин.
— Боярин, — ответил горько Максим, — не напоминай о ней!
— Ага, видишь, как тебя это задело! — сказал боярин, — видно, я правду говорю.
— Кто знает, боярин, кто знает! У нас время военное, война учит всякому искусству. А что, если бы…
— Если бы что? Почему не договариваешь? — вскрикнул Тугар Волк.