Господин Рауль Марсьен обычно испытывал острую нужду в деньгах. Уже лет пятнадцать, по достижении им совершеннолетия, он поддерживал свое положение в обществе изобретательными и смелыми маневрами. Но в этом году затруднения, беспрестанно возраставшие, становились ужасающими. Это очень огорчало и тревожило г-жу де Бонмон, так как она любила Рауля. Она любила его нежно, всем сердцем и всем телом. – А вам, господин де Термондр, два кусочка?
Она обожала своего Рауля, своего Papá, со всею нежностью безмятежной души. Ей хотелось, чтобы он был ласковым и верным, невинным и мечтательным. А он был совсем не таким, как она желала, и она страдала от этого. И, боясь его потерять, она ставила свечи в часовне св. Антония.
Господин де Термондр взглядом знатока рассматривал картины. То была живопись новейшей школы – произведения Добиньи, Теодора Руссо, Жюля Дюпре, Шентрейя, Диаза, Коро: меланхоличные пруды, опушки дремучего леса, росистые луга, деревенские улицы, прогалины, залитые золотом заката, ивы, тонущие в белой утренней дымке. Эти серебристые, бурые, зеленые, голубые, серые холсты, в своих массивных золоченых рамах, на фоне стенной обивки из красной камки, быть может, не очень гармонировали с монументальным камином эпохи Ренессанса и со скульптурой на его аспидных изразцах, изображавшей любовные похождения нимф и метаморфозы богов. Эти картины действительно немного разбивали впечатление от дивного старинного потолка, в расписных кессонах которого повторялся с бесконечным разнообразием геральдический павлин Бернара де Пав, привязанный за лапу к лютне Николеты де Восель.
– Чудесный Миле! – сказал г-н де Термондр, разглядывая пастушку с гусями, стоящую на фоне золотистого неба, которая так и выпирала здесь своим деревенским простодушием.
– Хорошая картина, – ответил барон Вальштейн. – У меня в Вене есть такая же, но там изображен пастух. Не знаю, сколько зять заплатил за эту.
Он прогуливался по галерее с чашкой в руках.
– Этот Жюль Дюпре стоил моему зятю пятьдесят тысяч франков, этот Теодор Руссо – шестьдесят тысяч, а этот Коро – сто пятьдесят тысяч.
– Я знаю взгляды барона на живопись, – сказал г-н де Термондр, шествуя с Вальштейном вдоль стен. – Однажды, когда я спускался по лестнице Аукционного зала с картиной подмышкой, барон, по своему обыкновению, дернул меня за рукав и спросил: «Что это вы несете?» Я ответил с гордостью удачливого собирателя: «Рейсдаля, господин де Бонмон, подлинного Рейсдаля! С этой вещи была сделана гравюра, и у меня как раз имеется оттиск в моем собрании». – «А сколько вы заплатили за вашего Рейсдаля»? – «Это было в одной из нижних зал. Оценщик не понимал, что он продает… Тридцать франков!» – «Досадно, досадно!» И, видя, что я удивлен, он еще сильнее дернул меня за рукав и сказал: «Дорогой господин де Термондр, надо было заплатить десять тысяч. Если бы вы заплатили десять тысяч, он стоил бы в ваших руках тридцать. А – теперь, до какой цены может подняться эта тридцатифранковая картинка при распродаже вашего имущества? Самое большее до двадцати пяти луидоров. Надо быть рассудительным. Товар не может сразу подскочить с тридцати франков до тридцати тысяч». О! барон был молодец, – закончил г-н де Термондр.
– Да, он был молодец, – отвечал Вальштейн. – И, кроме того, любил подшутить.
И оба собеседника с чашками в руках, подняв головы, узрели того самого барона, который был таким молодцом при жизни. Он висел тут среди дорогостоящих пейзажей, в сверкающей раме, вздернув свою насмешливую кабанью голову, написанную кистью Делоне.