– Что вы там разглядываете, крошка? – спросила из глубины смятой постели г-жа де Громанс, собирая распустившиеся волосы. – Дайте немного свету. Ничего не видно.
Он зажег свечи, стоявшие на камине в маленьких медных канделябрах по бокам позолоченных часов с пастушеской группой. Мягкий свет заиграл на зеркале шкапа и на палисандровом карнизе. Отблески трепетали по всей комнате, на простынях и разбросанной одежде, мягко замирая в складках занавесок.
Это был номер в очень приличной гостинице на одной из улиц по соседству с бульваром Капуцинок. Г-жа де Громанс сделала благоразумный выбор, отклонив менее осторожную затею Гюстава Делиона, снявшего для свиданий с нею небольшую квартирку в первом этаже на пустынном авеню Клебер. Она считала, что женщина, у которой есть дела, не касающиеся других, должна обделывать их в самом сердце шумного Парижа в гостинице пристойного вида, где бывает множество путешественников, иностранцев разных национальностей. Она жила в Париже только два месяца в году, но наезжала туда часто и виделась с Гюставом совершенно свободно, что было бы немыслимо в провинции.
Она села на край постели, подставляя под ласковые лучи свои светлые пушистые волосы; молочную кожу покатых плеч и красивой, немного низкой груди. Она сказала:
– Наверно я опять опоздаю. Посмотри, крошка, который час. Только не ошибись, это важно.
Он ответил довольно угрюмо:
– Почему вы всегда зовете меня «крошкой»? Десять минут седьмого…
– Десять минут седьмого, вы не ошиблись?… Я зову вас «крошкой» по дружбе. А как же мне вас звать?
– Я зову вас Клотильдой. Вы могли бы хоть изредка называть меня Гюставом.
– Я не люблю называть людей по имени.