XXVII

-- Ты спишь, Робеспьер! Часы уходят, драгоценное время бежит...

Наконец, восьмого термидора, в Конвенте, Неподкупный поднимается и хочет говорить. Солнце тридцать первого мая, неужели ты всходишь во второй раз? Гамлен ждет, надеется. Робеспьер навсегда изгонит с опозоренных ими скамей законодателей, более преступных, чем федералисты, более опасных, чем Дантон... Нет, еще не сейчас! "Я не могу, -- говорит он, -- решиться разорвать до конца завесу, прикрывающую глубокую тайну беззакония". И молния, рассеивающаяся в воздухе, не поражая никого из заговорщиков, приводит их всех в трепет. Уже две недели шестьдесят человек из их числа не решались ночевать у себя дома. Марат -- тот называл предателей по именам, он указывал на них пальцем. Неподкупный колеблется, и с этой минуты обвиняемый -- он.

Вечером в клубе якобинцев невероятная давка -- в зале, в коридорах, во дворе.

Здесь все налицо -- шумные друзья и немые враги. Робеспьер читает им ту самую речь, которую Конвент выслушал в страшном молчании, и якобинцы покрывают ее бурными рукоплесканиями.

-- Это, -- говорит он, -- мое завещание: вы увидите, как я, не дрогнув, выпью чашу цикуты.

-- Я выпью ее вместе с тобой, -- отвечает Давид.